Макс Зорин – Я с тобой (страница 2)
P.G. Прасковья Гебль? Нет, для неё — Полина. Всего две буквы. И целый мир.
Вечер в салоне мадам Бертран был устроен с тонким расчётом. Это не был бал — это была выставка достижений. Зеркала в золочёных рамах умножали пространство и красоту дам, которые, в свою очередь, были живой рекламой искусства портных. Шёпот шёлка, шелест тафты и мерцание. Иван, в парадном мундире, чувствовал себя здесь не господином, а экспонатом — частью декорации, призванной подчеркнуть престиж заведения.
И тут он увидел её. Она стояла у трюмо, помогая поправлять шлейф какой-то важной статской даме. В её движениях была профессиональная уверенность и лёгкая отстранённость хирурга, делающего идеальный разрез. На ней было платье простого, пепельно-серого цвета, но скроенное так, что оно обрисовывало стан с античной строгостью. Волосы, гладко зачёсанные, были собраны в тугой узел, открывавший шею.
Их взгляды встретились в зеркале. Сначала она увидела его отражение, потом медленно обернулась сама. Ни тени смущения, только лёгкий, деловой кивок.
— Мсье Анненков. Очень рада вас видеть.
— Мадемуазель Гебль, — он поклонился, ловя в воздухе тот же, что и на билете, запах — чистоты, труда, порядка. — Ваш новый салон восхитителен. И петербургские дамы, кажется, уже готовы объявить вам войну за внимание своих мужей.
— О, мы не претендуем на внимание мужей, — парировала она, и в глазах мелькнула знакомая искорка. — Только на внимание их кошельков. И, разумеется, на восхищение самих дам. Самодостаточность — лучшая мода сезона.
Он рассмеялся. Её остроумие было как холодный ветерок — бодрило.
— Вы получили моё письмо? — спросил он прямо, не в силах терпеть.
Она на секунду замерла, опустила глаза к коробочке с булавками в своих руках.
— Получила.
— И…
— И подумала, что вы очень романтичны для военного, мсье Анненков. И немного опрометчивы. Такие письма… они могут быть прочитаны не теми людьми.
— Мне нечего скрывать, — с вызовом сказал он, но тут же почувствовал тяжкий груз лжи. Ему было что скрывать. Очень многое.
— Всем есть что скрывать, — тихо ответила она, и её взгляд стал вдруг серьёзным, почти печальным. — Даже мне. Особенно мне. Я здесь чужестранка. Одна ошибка, один слух… и прощай, репутация. Прощай, дело всей жизни.
Он хотел что-то возразить, что-то возвышенное, но к ней уже шла мадам Бертран, сияющая, с двумя важными клиентками на прицеле. Полина мгновенно преобразилась — снова стала идеальной помощницей, её лицо осветила вежливая, ничего не значащая улыбка.
— Извините, мсье. Мои обязанности.
И она ушла, растворилась в толпе, как та самая иголка в стоге сена из дорогой ткани.
Иван остался стоять, чувствуя себя глупо и одиноко. Он пришёл сюда за… чем? За признанием? За продолжением того волшебного мгновения? Но реальность оказалась куда прозаичнее. У неё была своя жизнь, построенная на тяжком труде и хрупкой независимости. А у него — своя, построенная на долге, который он начал ненавидеть, и на тайне, которая могла всё разрушить.
Тайна напомнила о себе той же ночью. Не в салоне, а на глухой набережной Мойки, в квартире, снятой на имя «отставного чиновника». Воздух здесь был густ от табачного дыма, дешёвого вина и жарких споров. Иван, скинув мундир и переодевшись в простой сюртук, слушал.
Слушал речи Рылеева, горевшие мрачным пламенем. Слушал логичные, холодные расчёты Пестеля, который говорил о России как о чертеже, который нужно очистить и перечертить. Слушал горячие, юношеские выкрики Каховского. Здесь, в этой накуренной комнате, пахло не свободой, о которой говорила Полина, а чем-то другим. Порохом. Кровью. Историей, которую собирались вершить их руками.
— Анненков, — обратился к нему Рылеев. — Твои московские связи, твоё положение в гвардии… Нам нужна уверенность. Ты с нами до конца?
Все взгляды устремились на него. Иван почувствовал, как под одеждой холодеет кожа. До конца? Какой конец он себе представлял? Славу? Перемены? Да. Но сейчас, глядя в эти фанатичные или испуганные лица, он вдруг с невероятной ясностью увидел другой конец: каземат. Цепи. Ледяную пустоту.
И тогда, совершенно неожиданно для себя, он вспомнил не высокие слова о конституции, а её голос: «Je suis seule, mais libre». И фразу, сказанную сегодня: «Одна ошибка… и прощай, дело всей жизни».
— Я с вами, — хрипло произнёс он, потому что отступать было поздно. Потому что путь назад казался предательством — не императора, а той самой идеи свободы, которая свела его с этими людьми.
Но впервые за все месяцы собраний эти слова — «я с вами» — отозвались в нём не гордым трепетом, а ледяной тяжестью на дне желудка. Он представил, как говорит это, глядя не в лицо Рылееву, а в тёмные, умные глаза Полины Гебль. И ему стало стыдно. Не за идею. А за то, что он, возможно, навсегда закрыл для себя путь в тот тихий, хорошо сшитый мир, где главными инструментами были игла, нитка и честный труд.
Возвращался он затемно, кутаясь в шинель. Петербургский ветер, несущий с Финского залива колючую изморось, бил ему в лицо. Он прошёл мимо освещённых окон нового салона мадам Бертран. Зашторившись, там, наверное, ещё убирали, считали выручку, складывали ткани. Там пахло её миром — чистым, упорядоченным, понятным.
Он остановился, сжав кулаки в карманах. В одном кармане лежал замятый листок с последними тезисами Пестеля. В другом — крошечный, подобранный ещё в Москве, бисер от дамского шитья, тёмно-синий, как её платье. Два мира. Две тяжести. Выбрать нужно было что-то одно.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. УЗОРЫ НА СТЕКЛЕ
Зима 1824-25 годов была странной. Не холодной, а какой-то рыхлой, слякотной, будто сама природа не могла решиться — заморозить всё насмерть или позволить гнить. В Петербурге стоял тяжёлый, промозглый туман с Невы, заволакивавший шпили и превращавший город в гравюру, размытую водой. Этот туман проникал повсюду: в казармы, в салоны, в головы.
У Ивана было два мира, и оба стали призрачными. Первый — мир «дел». Собрания стали чаще, разговоры — отчаяннее, планы — абсурднее. Идея, когда-то светлая и отвлечённая, обросла мясом конкретики: кто, куда, когда выведет роту, какой полк верен, а какой стрелять будет. Иван слушал, участвовал, но с каждым разом его охватывало чувство нереальности происходящего. Они, как дети, играли в солдатики, расставляя их на карте огромной империи, не сознавая, что и сами — лишь картонные фигурки в чужой, жестокой игре. Запах пороха в прокуренной комнате смешивался с запахом страха — того самого, животного, липкого страха, который пахнет потом и несвежим дыханием.
Второй мир был островком ясности и тепла. Этим миром был её голос, её смех, редкие, выстраданные встречи. Они не могли видеться открыто. Свет, который прощал офицеру множество шалостей, не простил бы серьёзного увлечения модисткой. Да и Полина охраняла свою репутацию как крепость.
Он заходил в салон якобы по поручению сестры или кузины, и пока мадам Бертран любезничала с важной клиенткой, они могли обменяться несколькими словами у стойки с образцами шёлка. Он присылал книги — не любовные романы, а Вольтера, Монтескье, на французском, разумеется. Она возвращала их с благодарностью и крошечными, свёрнутыми в трубочку записками, в которых не было ни слова о любви, но была её суть: острое наблюдение о прочитанном, шутка о заказчице, фраза о погоде, которая вдруг, в его восприятии, становилась поэзией.
Однажды, в конце особенно тоскливого, туманного дня, он не выдержал. Он отправил верного денщика с короткой запиской: «Сегодня. Мост у Летнего сада. 9 вечера. Если можете. Я буду ждать.» Не было уверенности, что она придёт. Не было уверенности ни в чём.
Он пришёл за час. Мороз, наконец-то, окреп, сковал грязные лужи, и туман рассеялся, открыв бледный, холодный диск луны. Воздух был чист, колок и звонок. Иван ходил взад-вперёд по пустынному мостику, его шаги отдавались гулко и одиноко. Безумец. Она не придёт. Зачем ей рисковать?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.