Макс Зорин – Радиофобия (страница 2)

Поэтому в Припять она ехала с облегчением: новый город, новые лица, никаких знакомых. Работа, дом, цифры в дозиметре — всё, что ей было нужно.

С Александром она столкнулась на третий день, в столовой для персонала станции.

Он стоял в очереди на раздачу, возвышаясь над остальными на голову, и спорил с товарищем о преимуществах дизельных двигателей перед бензиновыми. Вернее, не спорил — он доказывал, размахивая левой рукой, в правой держал поднос, и поднос этот опасно кренился, грозя опрокинуть тарелку с борщом. Елена машинально отметила: координация движений у него отличная, поднос не падает, борщ не проливается. Профессиональная деформация: она привыкла оценивать людей по их способности контролировать пространство вокруг себя.

— Девушка, — вдруг обратился он к ней через головы стоящих, — вот вы как думаете: дизель надёжнее?

— Я думаю, ваш борщ сейчас окажется на полу, — ответила она сухо.

Он посмотрел на поднос, на тарелку, потом на неё — и расхохотался. Смех у него оказался неожиданно высоким, почти мальчишеским, совершенно не вяжущимся с мощной фигурой и обветренным лицом. Он ловко выровнял поднос, подмигнул Елене и сказал:

— Замечание принято. Вы, наверное, физик?

— Дозиметрист, — поправила она.

— Тем более. Точность — ваше всё.

Он уступил ей очередь, пропуская вперёд, и она прошла, чувствуя затылком его взгляд — не оценивающий, не раздевающий, а просто изучающий, как будто она была интересным прибором, который он хотел разобрать и понять. Это было непривычно и оттого тревожно.

На следующий день он ждал её после смены у проходной.

— Я Александр, — сказал он, протягивая руку. — Капитан пожарной охраны. Вы вчера спасли мой борщ, и я обязан отплатить. Угощаю кофе.

— Я не пью кофе, — солгала она.

— Тогда чай. В городе есть отличная кондитерская на Леси Украинки. У них эклеры — мечта.

Она хотела отказаться, но вместо этого спросила:

— Вы всегда так настойчивы?

— Нет, — он вдруг стал серьёзным, рука так и висела в воздухе, — только когда мне кажется, что человеку это нужно.

Елена посмотрела на его протянутую ладонь — широкую, с въевшейся в складки сажей, с обломанным ногтем на указательном пальце, — и неожиданно для себя пожала её. Рукопожатие вышло коротким, сухим, но она успела заметить, какие у него тёплые пальцы. Очень тёплые. Почти горячие.

Так начались десять дней, которые она потом будет прокручивать в памяти, как заезженную плёнку, — кадр за кадром, пока изображение не сотрётся до дыр.

Глава 4. Десять дней апреля

Они гуляли по Припяти каждый вечер. Маршрут почти не менялся: от проходной через парк, мимо кинотеатра «Прометей», вдоль колеса обозрения, которое ещё не запустили, но обещали открыть к майским праздникам, и обратно — по улице Леси Украинки к её общежитию. Иногда заходили в кафе-мороженое, где Александр заказывал два пломбира и смотрел, как Елена осторожно ест свой, отламывая крошечные кусочки ложечкой.

— Ты ешь мороженое, как будто боишься, что оно взорвётся, — заметил он однажды.

— У меня просто чувствительные зубы, — ответила она.

— У тебя всё чувствительное. — Он обвёл рукой воздух вокруг неё, словно очерчивая невидимую сферу. — Ты, Лена, как прибор, настроенный на слишком высокую частоту. Улавливаешь то, что другие не слышат, и от этого устаёшь.

Она промолчала, потому что он попал в точку. Никто раньше не говорил ей таких вещей — или она никому не позволяла. С Александром было иначе: он не лез в душу, он просто стоял рядом и смотрел в ту же сторону, что и она. И постепенно она начала рассказывать.

Об Игоре она рассказала на пятый день. Они сидели на скамейке в парке, и солнце садилось за корпуса станции, окрашивая градирни в розовый. Елена говорила ровно, без интонаций, как зачитывала протокол: гора Памир, высота пять тысяч сто метров, разрыв верёвки, тело нашли через двое суток. Она не плакала — она давно не плакала. Но когда закончила, Александр взял её за руку и просто держал, не гладил, не сжимал — держал. И она вдруг почувствовала, как где-то глубоко внутри, там, где два года было только онемение, начинает пульсировать маленькая горячая точка.

— Я не могу снова, — сказала она. — Не могу привязаться к человеку, а потом…

— А потом что? — спросил он.

— Потерять.

Он помолчал, всё ещё держа её руку, потом сказал:

— Я пожарный. Я каждый день вижу, как всё горит: дома, леса, люди. И знаешь, что я понял? Нельзя не строить дом только потому, что он может сгореть. Нельзя не сажать дерево, потому что его может сломать ветер. И нельзя, — он наклонился и заглянул ей в глаза, — нельзя не любить, потому что можно потерять.

— Это банально, — ответила она.

— Правда часто банальна. От этого она не перестаёт быть правдой.

В тот вечер она впервые позволила ему поцеловать себя — у подъезда общежития, в свете единственного фонаря, вокруг которого вились ночные бабочки. Поцелуй был коротким, почти целомудренным, и пахло от него табаком и кофе. Елена поднялась в свою комнату, села на кровать и просидела без движения час, прижимая пальцы к губам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.