Макс Валсинс – Однажды в Курдистане (страница 4)

Йосеф нехотя взял стакан. Жидкость обожгла горло, но была приятной на вкус. Джинн сразу же схватил Йосефа в объятия и в мгновения ока они очутились у колодца.

– Ты это, заходи, если что. Или я сам зайду, – сказал на прощание джинн, превращаясь обратно в котика.

В этот же момент из-за угла послышались шаги и появился Авигдор, который тоже провел эту ночь явно не дома.

– Йосси! Ахи! – это был голос Авигдора. – Ты что, наотмечался где-то и у колодца уснул?

Йосеф медленно повернулся к своему другу, пошатываясь – то ли от стакана араку залпом, то ли голова просто закружилась от стремительного подъема.

– Я… не помню…

Авигдор вздохнул и потянул его за руку:

– Ну ладно, хоть ночи теплые. Пойдем, я тебя домой доведу.

Йосеф покорно зашагал за ним, но на последнем повороте оглянулся. Колодец стоял, как обычно – немой и безжизненный. Только на краю камня, где ещё не высохла роса, сидел хороший котик с янтарными глазами и грелся в лучах солнца, которое начало показываться из-за горизонта.

Сирийская рукопись

1

В начале XIX века Османская империя напоминала гигантский механизм, скрипящий под тяжестью собственного веса. Бесконечные канцелярии, горы документов, тысячи чиновников – всё это создавало иллюзию кипучей деятельности, которая не столько управляла, сколько имитировала управление.

Стамбул, сердце империи, был городом, где бумага значила больше, чем сабли янычар или золото султанской казны. В бесчисленных диванах и дефтердарлыках (финансовых ведомствах) чиновники день за днём переписывали, заверяли, архивировали. Каждое решение, даже самое незначительное, должно было пройти через десятки рук, обрасти печатями, быть занесённым в реестры.

Один французский дипломат, посетивший Порту в те годы, с изумлением писал: "Здесь считают, что если документ составлен, подписан и положен в нужный ящик, то дело сделано. Неважно, исполнено ли оно в действительности – важно, что оно учтено."

Империя жила по ритуалу, а не по результату. Чиновники, от мелких катибов (писцов) до высоких пашей, ревностно охраняли свои обязанности, но сама работа часто сводилась к бесконечному перекладыванию бумаг из одной папки в другую.

Османская бюрократия обладала удивительным умением превращать реальные проблемы в абстрактные записи. Например, если в далёком пашалыке вспыхивало восстание, местный губернатор отправлял донесение в столицу. Там его рассматривали, составляли ответ, отправляли предписание – и на этом успокаивались. Фактически мятеж мог продолжаться месяцами, но раз о нём доложили "по инстанции", считалось, что система сработала.

Даже финансовые дела тонули в бумажной трясине. Налоги собирались неэффективно, казна пустела, но вместо реформ чиновники предпочитали создавать новые реестры убытков. Один из великих визирей эпохи, отчаившись разобраться в бумажной волоките, якобы воскликнул: "Легче выиграть войну, чем найти нужный документ в наших архивах!"

Парадоксально, но именно эта неповоротливость спасала империю от стремительного краха. Бюрократический аппарат стал буфером между султанской властью и хаосом на местах. Пока в провинциях паши и аяны (местные сильные кланы) боролись за влияние, Стамбул сохранял видимость контроля – просто потому, что продолжал рассылать указы и требовать отчётов.

Одним из таки бюрократов был Джемаль Наджмани из Урфы. Джемаль был чиновником в третьем поколении, получив в свое время благосклонность начальника благодаря протекции отца, он каждый день по несколько раз сверял списки, ставил печати, переписывал устаревшие реестры в новые.

– В нашей семье, сынок, главное – стабильность, – любил повторять Мустафа-эфенди, отец Джемаля. – Не лезь в политику, не спорь с начальством, делай, что велят, и будешь получать жалование пока борода не поседеет.

Урфа не была большим городом, но налоговое управление здесь работало так же солидно и методично, как в самом Стамбуле. Войдя в свой кабинет (крошечную комнату с одним окном, выходящим на пыльный двор), Джемаль сразу же брался за бумаги. Иногда, в редкие минуты, когда работа была сделана (вернее, отложена на завтра), Джемаль позволял себе мечтать. Может быть, если бы он родился в другом месте, в другое время… Может быть, он стал бы путешественником, как Эвлия Челеби, или поэтом, как Физули.

Джемаль Наджмани не был несчастным человеком. Он был очень доволен той жизнью, которую ведет. У него была жена, ребёнок, стабильное жалование. Ему не о чем было переживать: пока Османская империя медленно дряхлела, тысячи таких, как он, продолжали перекладывать бумаги – просто потому, что так было заведено.

Но однажды спокойной жизни пришел конец: Эмине, жена Сердара Джулани, крупного торговца шерстью, родила ребенка, подозрительно похожего на Джемаля…

Когда Мустафа Наджмани, отец Джемаля, узнал о надвигающемся скандале, он не стал ругать сына. Он вздохнул, достал чернильницу и начал писать письма, которые тут же рассылал своим друзьям из управления через местных мальчишек. Да, дороговато вышло – но самому всех не обежишь с проблемой.

На следующий день в налоговом управлении Урфы появилось предписание якобы из Стамбула (из кабинета старого друга Мустафы, который еще сохранял влияние и не вышел в отставку). В документе говорилось, что в связи с «необходимостью усиления контроля за сбором налогов в Мардинском санджаке» опытный чиновник Джемаль Наджмани переводится туда «на временную службу». Ехать Джемалю предстояло одному: до Мардина хоть и было всего 200 километров, но ехать предстояло небольшим почтовым караваном, а для молодой матери с грудным ребенком это было тяжело, поэтому Асма с дочкой остались в Урфе и должны были присоединиться к Джемалю позже (или он сам вернулся бы, когда скандал бы подзатих).

После Урфы, которая и так не давала особых надежд на карьерный рост, Мардин был явным понижением, но что поделаешь – ситуация стала критической.

2

Лавка Табиты Шамиры представляла собой нечто среднее между складом, мастерской и музеем забытых вещей. Внутри пахло паяной медью, маслом и старым деревом. На полках в беспорядке лежали, чайники – от крошечных до массивных, в которые могла бы поместись кошка; подносы с выгравированными на них узорами, которые уже потемнели от времени; кувшины; миски; джезвы – часть явно новая, часть выглядела так, будто их изготовили еще когда византийская власть в Мардине была крепка как никогда прежде..

Приказчик, Абдулла, сидел в углу на низком стуле, курил наргиле и смотрел куда-то в пространство, будто торговля его вообще не касалась.

– А, господин чиновник… – пробормотал он, увидев Джемаля. – Бухгалтерия там, в ящике.

Ящик, на который он указал, был завален пыльными свитками, клочками бумаги и старыми ложками.

– У вас нет книг учета? – спросил Джемаль, перебирая бумаги.

– Книги? – Абдулла задумался. – Были. Где-то.

Появившийся будто неоткуда сын приказчика, мальчишка лет пятнадцати, полез под прилавок и вытащил потрепанную тетрадь.

– Вот, эфендим. Но там только цены.

Джемаль открыл пыльный гроссбух. Записи были сделаны в разное время, разными почерками, иногда карандашом, иногда чернилами. Большинство записей было нечитаемо. Ни дат, ни имен.

– Вы вообще ведете учет доходов, расходов, долгов? – спросил Джемаль.

– Долги? – отмахнулся лениво приказчик. – Кто должен – помнит. Кто не должен – тоже.

– А налоги?

– Иногда платим. Изо всех сил.

Джемаль вздохнул.

– Вам нужно вести записи аккуратнее.

– Сделаем, эфендим.

Но по тону Абдуллы было ясно: ничего не изменится. Поняв, что требовать образцовой отчетности – все равно что просить верблюда петь, Джемаль махнул рукой.

– Угостите хоть кофе, что ли – вижу хоть посуды у вас достаточно.

Сын приказчика, Вали, сразу оживился.

– Эфендим, сейчас все в лучшем виде сделаем.

Через минуту в руках у Джемаля уже дымилась крошечная чашечка.

Кофе оказался крепким, с горчинкой. Джемаль потягивал его, слушая поток мардинских новостей:

– Слышали, говорят сын имама нашего из медресе сбежал с дочерью муэдзина. Теперь тот клянется, что если поймает – голову отрежет обоим.

– Да, что-то мельком слышал…

– А они, говорят, уже в Мосуле. Что им так делать?

– Да кто их разберет? Одна любовь в голове. – хмыкнул Джемаль.

Так, за тремя чашками кофе, Джемаль узнал, что: Налоговый инспектор Диярбакыра проиграл в нарды годовой сбор; лучшие сплетни хранит банщик Аль-Фахиши (он же известен как лучший сводник в городе); сын Абдуллы грозится уйти в солдаты, но пусть только попробует.

Время летело быстро, Джемаль уже собрался было уходить, как вдруг дверь перед его носом распахнулась и в помещение вошла невысокого роста женщина, судя по всему – сама Шамира ханум, хозяйка лавки.

– Вы, должно быть, тот самый Джемаль-эфенди из налогового управления? – спросила она, слегка склонив голову и перевела взгляд на Абдуллу.

Голос у нее был низкий, спокойный, но с железной ноткой, а движения – точные, без лишней суеты.

– Табита-ханум! – оживился Абдулла. – Я как раз собирался…

– Но пока не собрался.

Она повернулась к Джемалю, и он впервые разглядел ее как следует: темные распущенные волосы, смугловатая кожа, карие глаза с чуть насмешливым прищуром.

– Джемаль Наджмани, к вашим услугам.

– Так что, эфендим, Абдулла уже показал вам как у нас все идеально в плане отчетности? – в ее голосе явственно звучала ирония.