Макс Уэйд – Океан Разбитых Надежд (2024 edition) (страница 4)

– С тобой неинтересно играть, – вздыхает Морис. – Может, мы вообще зря тебя позвали?

– Я и не просилась, – защищаюсь я. – Вы сами предложили мне составить вам компанию, забыли?

– Остынь, он шутит, это просто игра, – встревает Бет.

– Чувства других – не игра.

Наверное, я так уверена в этом, потому что играли с моими.

– Если ты не хочешь, то можешь не писать, – пожимает плечами Морис. Я внимательно смотрю на него и пытаюсь угадать, к чему он клонит. – Вообще-то я считаю, что Бетти права насчёт того, что это безобидно. Ты же не в постель к кому-то прыгаешь!

– Фу, – морщусь я.

– Никто не заставляет тебя влюбляться. Просто посмейся. Если ты, конечно, умеешь, – многозначительно заканчивает Морис.

– Вы бы сами выполнили такое задание? – я перевожу взгляд с него на Бет, ожидая ответа. – Ну?

– Ты знаешь, – говорит Морис.

– Серьёзно?

Ребята одновременно кивают. Я снова злюсь – и на них, и на себя.

– Хорошо, – нехотя соглашаюсь я.

– Тогда тебе придётся приступить прямо здесь.

– Зачем?

– Чтобы мы убедились, что ты нас не обманула, – поясняет мне Морис, как маленькому ребёнку. Я фыркаю и поднимаюсь с колен.

– Горю желанием обвести вас вокруг пальца.

Было бы неплохо подложить что-то под лист, поэтому я осматриваюсь в поисках чего-нибудь подходящего. Я подхожу к журнальному столику, на котором лежит коробка с остывшей пиццей, и, убедившись, что она никому не нужна, возвращаюсь на своё место вместе с ней. Оставшиеся кусочки мы с ребятами делим между собой.

– Мы серьёзно, Кэт, – напоминает мне Морис. – Если не хочешь пить виски, тебе придётся выполнить задание.

– Я соглашаюсь только потому, что на завтрашней фотосессии мне нужно быть трезвой, – отвечаю я, запивая пиццу газировкой. – У вас классные закуски!

– Ещё бы, – оживает Морис. – Так, когда ты начнёшь писать?

Моя попытка сменить тему не увенчалась успехом.

– Ну, раз у меня нет выбора, то сейчас, – отвечаю я.

Бет достаёт из небольшого шкафа несколько листов и ручку.

– Кого-то выбрала? – интересуется она.

Я бы с радостью написала письмо Билли Акерсу, но, к моему сожалению, ребята уже в курсе наших отношений. Скорее всего, придётся писать Люку Грину. Он кажется мне беспроигрышным вариантом: с ним мы не раз пересекались в старшей школе, и ложь о моей влюблённости хотя бы отдалённо будет напоминать правду. Что до реакции Билли, то я легко смогу убедить его в том, что всё это не более чем шутка.

Поставив на колени коробку из-под пиццы, я беру у Бет лист и начинаю писать.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Перед тем, как ты начнёшь читать, я хочу сказать, что ты очень смелый. На твоём месте я бы никогда не распечатывала это письмо. Я безмерно виновата перед тобой, но и промолчать я тоже не могу. Я очень надеюсь, что ты правильно меня поймёшь. Прости.

Примерно в шестом классе я начала замечать за собой странности. Например, однажды, стоя около школьного крыльца, я любовалась твоей хитрой улыбкой до тех пор, пока не прозвенел звонок. О чём ты тогда думал? О том, что снова сбежал с урока незамеченным? Я представляла, как тебе влетело бы от мистера С., если бы он об этом узнал. Но не переживай: я ничего ему не сказала. Как, в общем-то, и бабушке.

А помнишь, как ты засмотрелся на меня и споткнулся на физкультуре? Я тоже смотрела на тебя. Помнишь, как ты единственный смеялся с моих шуток, хоть в них не было ничего особенного? Я тоже смеялась – с тобой за компанию. Я могу перечислить ещё сотню таких «помнишь», но тогда забуду сказать о главном, поэтому… просто позволь мне сделать это. Ты влюблял меня, Люк, своей редкой улыбкой. Той, которая не была ни для кого предназначена, но всегда попадалась мне на глаза…»

В реальности же всё наоборот. Я ни разу не замечала улыбки на лице Люка, о которой только что написала. И на то наверняка были свои причины, ведь Люк всю жизнь рос в детском доме. На занятиях физкультуры мы и вовсе не пересекались. Я откладываю ручку и перечитываю письмо. Пробежавшись глазами по предложениям, целиком и полностью состоящим из грязной лжи, я вздыхаю и сминаю лист.

– Что за дела? – негодует Морис.

– Мне нужно собраться, – монотонно произношу я.

Когда письмо превращается в маленький неаккуратный комочек, я бросаю его в мусорное ведро.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Когда мама советует мне разложить мысли по полочкам, я всегда смеюсь – потому что невозможно отделить одну мысль от другой, когда они касаются тебя. Этот клубок просто не распутывается! Поэтому я начну с того, что посчитаю нужным. С того, что мне больше всего в тебе нравится.

Мне нравится слушать тебя ещё со времён младших классов. Помню, как ты рассказывал какую-то историю своему соседу по парте, наверное, думая, что никто не обращает на тебя внимания. Но это было не так. Я не могла от тебя оторваться. Ты с таким восторгом описывал всё, что помнил, как будто снова и снова переживал это наяву. Я люблю твой голос, Люк, больше, чем любую музыку…»

Я неуверенно ставлю точку.

– Ну, что там? – Бет наклоняется ко мне.

– Я так не могу. Здесь… слишком шумно, – оправдываюсь я. На самом деле я не могу припомнить, когда в последний раз слышала голос Люка – да и слышала ли вообще? – Можно я закончу дома?

– Хорошо, как скажешь, – соглашается Морис, помедлив. – Но обещай, что передашь его. И помни – это всего лишь игра.

– Завтра же опущу его в почтовый ящик.

– Ты так скоро уезжаешь из Хантингтона? – удивляется Бет. – Мы же совсем не успели повеселиться!

– Мне срочно нужен отдых, – смеюсь я. – Да и у бабушки на работе завал, а этим летом я обещала ей помогать.

– Очень жаль, – Бет опускает голову. – Надеюсь, мы скоро увидимся.

– Я тоже.

– Спасибо, что пришла, – повторяет она. – Прошу тебя, отдохни, ты вся на нервах.

– Нет проблем.

Бет поднимает газировку с пола и громко произносит:

– За нас!

Мы в последний раз смеёмся, провожая учебный год, и, махнув ребятам на прощание, я выхожу на улицу.

Я перешагиваю порог своего дома в половину восьмого, пока мама ещё на работе. Сейчас здесь только я и бешеный стук сердца. Только я и ложь, которую я принесла с собой. Я переодеваюсь в пижаму, смываю макияж, наливаю кружку чая и иду в свою комнату. Положив перед собой лист с ручкой, я сразу же сажусь за письмо.

«Дорогой Люк,

Пишет тебе Кэтрин Лонг.

Чёрт возьми, я не могу больше молчать – так и знай. Я больше не могу отмахиваться от собственных фантазий. Я больше не могу смотреть на тебя и при этом ровно дышать. Я больше не могу себя сдерживать. Твоё молчание заставляет меня говорить. Я хочу разгадать тебя. Я жажду знать, почему ты действуешь на меня подобным образом…»

Хочешь солгать – скажи долю правды, а остальное додумай. Так я и поступаю. В этом мире не осталось ничего святого, раз правду мы теперь выдаём за ложь. Поставив последнюю точку, я отбрасываю исписанный лист в сторону и даю себе обещание, что обязательно закончу позже.

Я осторожно-осторожно делаю несколько глотков зелёного чая, и кипяток обжигает язык. Мята всегда меня успокаивает, напоминая об одном далёком Рождестве. Тогда я была в третьем классе. На зимних каникулах я, как и обычно, осталась в детском доме у бабушки на несколько дней. Всё было украшено сверкающими гирляндами, повсюду шуршала мишура, а подарочные коробки были на каждом шагу. Под Рождество самые добрые люди Йоркшира отправляют туда горы подарков. Обёрточная бумага шелестела так громко, что не все дети услышали тихий перезвон колокольчиков Хью – поварихи лет шестидесяти, которая до сих пор работает в детском доме. Эта милая старушка приглашала нас за праздничный стол, где нас ждал чай с листами мяты, пудинги и бесконечно долгие, но очень интересные истории из её жизни.

Я медленно перемещаюсь в гостиную. Включив телевизор, я начинаю листать канал за каналом, но мне даже посмотреть нечего. В тишине раздаются щелчки пульта. Шестнадцать – очень странный возраст. Интересно, что смотрит Люк? Да и смотрит ли он телевизор вообще?

«Дорогой Люк,

В мире есть только одна вещь загадочнее тебя – это звезды. Ты бороздишь в окутывающей тебя темноте, освещая путь собственным светом, как будто космос вовсе не бесконечный. Как такое возможно?

Девушки – создания с необычайным количеством интересующих их вещей. Наверное, я могу поздравить тебя: ты полностью меня интересуешь. Я разрываюсь на части, когда дело касается выбора, о чём бы мне спросить тебя. В моей голове зреют тысячи вопросов одновременно, представляешь? И, наверное, первым и самым желанным станет твой голос. Бархатный и чистый, быть может, хриплый и срывающийся – мне всё равно. Какой он? Мне бы хотелось, чтобы ты говорил со мной, будь ты в хорошем или плохом настроении. Длинная фраза или одно слово, любой твой вздох, Люк, – мне необходимо слышать тебя рядом. Ты можешь поговорить со мной?..»

Я отчаянно пытаюсь представить его голос, но у меня ничего не выходит. Сколько бы я ни вспоминала, я не могу услышать его в голове так же отчётливо, как голос Мориса или Билли, например. Единственное, в чём я не сомневаюсь, так это в том, что он вовсе не такой уверенный, как у остальных. Только так могут говорить люди, у которых нет друзей. Если они, конечно, не молчат всю жизнь.