Макс Тим – День Рыка (страница 2)

Освободившись от груза одних мыслей, я пытался выдумать другие, то есть мечтать. Не о прошлой жизни, о которой я не имел ни малейшего понятия. И даже не о будущей, для выстраивания которой необходимо было иметь положительные примеры, основанные хоть на чем-то конкретном.

Я поступал иначе. Выуживал из внутреннего мира потертую шкатулку, завернутую в кусок ткани. Разворачивал, открывал и выпускал из нее воображение. Оно неуклюже взмывало над головой, транслируя слайды из несуществующих миров.

Возникающие картинки помогали держаться на плаву, пока основная часть меня волочилась по жизненному дну в качестве якоря, цепляя весь осевший мусор и увеличивая вес якоря как минимум вдвое. Гротескный пейзаж, где маленькая лодочка с трудом удерживается на волнах и не может покинуть гавань, поскольку груз, связывающий ее с глубиной, стал слишком велик, чтобы его можно было поднять наверх, не потопив судно.

Я не тонул потому, что подобная катастрофа была самым вероятным исходом событий. Когда все слишком очевидно, следствие и причина взаимоуничтожают друг друга, оставляя вещи существовать вне поля возможностей.

Я все так же сидел за стойкой и ждал, а прямо над моей головой болталась на крюке керосиновая лампа. Взад-вперед, взад-вперед – раскачивалась на сквозняке. Засаленная, она с трудом освещала помещение, но ее тусклый свет привлекал орды взбесившихся мотыльков, залетающих внутрь вестниками другого мира. Возможно, они несли нам важное послание, природный код, заключенный в трепетании крыльев. Но забывали о цели полета каждый раз, когда манящий огонь оказывался прямо перед ними, в перспективе нескольких взмахов. Они не верили счастью и носились вокруг, пытаясь как можно ближе подлететь к заветной колбе.

До той поры, пока опаленные тела не валились нам под ноги.

С новыми ударами крыльев о колбу свет будто становился чуть тише.

Вместе с ним уходила жизнь и из наших тел.

Я действительно верил в то, что, когда эта лампа наконец погаснет, нас всех не станет. Именно в ней заключен возобновляемый источник энергии, которая держит планету на значительном расстоянии от Солнца, распределяет силы по поверхности. Когда запасы энергии закончатся или перестанут возобновляться, нас выключат из мироздания одним щелчком. Либо Солнце приблизится слишком близко к Земле и спалит нас заживо.

Как эта лампа – мотыльков, которые летят на смерть бесконечным потоком.

Нас уничтожат в назидание за попытки вмешательства в природное совершенство.

Желание умереть от огня не является для насекомых осознанным. Неминуемая кончина, как и все, что вызвано упадком, завязана на человеке. Это он подменил светом лампы естественный ориентир ночных существ – луну. Новые источники энергии провозглашали жизнь, но несут смерть. Рано или поздно этому придется положить конец, если только весь смысл человеческого существования изначально не заключается в повторяющемся самоуничтожении.

Люди привыкли совать нос туда, куда не следует, но это всегда походило на возню ребенка, который может сломать или разобрать, но не в состоянии понять принцип работы, починить, а тем более – усовершенствовать. Все изобретения человечества завязаны на эгоизме и желании присвоить как можно больше того, что нам не принадлежит. Грандиозное допущение о том, что в мире нет интересов выше желания прямоходящих получить все, приведет к тому, что мы неминуемо вымрем.

По собственной воле. Вопрос лишь в том, останется ли после нас хоть что-то живое. Так легко перейти от лозунга «ни себе, ни людям» к «не людям, а значит – никому».

Это просто разный уровень разделения. Думаю, что от безысходности мы будем готовы стереть любые признаки жизни с лица планеты, оставить ее в мертвом покое. Пока она не очистится, чтобы принять новую жизнь, занесенную попутным астероидом.

Я не помнил ничего о прошлой жизни, но знал слишком много для того, чтобы поверить, что эта часть моих скитаний является самой главной. Пусть меня услышит хоть кто-нибудь понимающий, но пока только мухи радовались моему появлению. Они оккупировали потолок, стены, путались в волосах и все чаще подставляли себя под прямые удары ладонями.

Всему виной – лень и обжорство. Это то, что объединяет нас с ними. Мы делимся пищей, производим отходы, необходимые для размножения. Когда-нибудь и наши тела станут домом для вылупившихся личинок, мухи приспосабливаются к изменяющимся условиям куда лучше, чем мы.

Взять, к примеру, того парня в углу. Он постоянно молчал, поэтому чаще всего мы называли его Немым, но эта кличка менялась в зависимости от нашего настроения.

Да и кому какое дело. Своих имен никто и не помнил, а Немой не смог бы произнести его, даже если память вернулась бы к нему.

Поминай, как захочется, от нас ничего не осталось.

Он крепко спал за столом, а мухи использовали его тело как место для важных встреч. Оттуда недалеко и до миски с недоеденным ужином. Всего-то и требуется – спикировать на сгорбленный силуэт. Сбежать по нему вниз, прямо к тарелке с яствами. А там уже устроено что-то вроде мушиного рая, где каждая особь может насладиться дарованными благами, не боясь быть приплюснутой к столешнице.

Мухи ели и спаривались, потом снова ели и снова спаривались, а после этого пытались взмыть вверх, одурманенные вседозволенностью.

Даже если этот парень сейчас проснется и мушиное пиршество предстанет перед его глазами, ничто не помешает ему взять ложку и доесть свой ужин.

Как говорил Оракул, мы тут для того, чтобы учиться доброте у всех и каждого. Разве можно спорить с такими мыслями?

Отвращению нет места в наших сплоченных рядах. Возможность разделить ужин с другим живым существом вполне вписывается в религиозные каноны. Даже в наших условиях можно стать чуточку выше других, хотя бы духовно. В конце концов – этим мухам еще откладывать яйца в наши гниющие трупы. Мы с ними ближе, чем кажется.

Признаюсь честно, будь я на месте любого из этих насекомых – не думал бы ни секунды, сразу использовал дарованный шанс. Резво взлетел над столами, чтобы продемонстрировать публике излюбленные трюки. Я бы вспарывал воздух крыльями, закручивая мертвые петли. Стремительно летел вперед, чтобы в последний момент увернуться от возникающих на пути препятствий.

Тут необходима иллюзия потери контроля над ситуацией, чтобы зрители сконцентрировались на выступлении. Как известно, главное в любом шоу – это кульминация. Не мне нарушать традиционные устои, кульбиты – всего лишь разминка. Тишина, сотни зрителей на стенах и потолке, бесчисленные глаза, сфокусированные на цели. Тихий шорох трущихся друг о друга лапок, скрывающий возбуждение.

Крутое пике – и мое тело берет на таран мутное стекло, превращая подвижную голову в кровавое месиво. Ох, какую же скорость я сумею развить! Конечно, мне не удастся пробить лампу насквозь. Самые преданные поклонники поймут, что именно потому я и решился на этот последний рывок за пределы возможностей. Оставляя последний отпечаток на теле реального мира, я рухну вниз, чтобы под неутихающее жужжание крыльев собратьев отправиться в последний путь. В мушиный рай, куда меня доставит подошва чьих-то сапог.

Жаль, что я всего лишь человек и моему триумфу не суждено состояться. Те, кто обречен ходить по земле, всегда чувствуют фантомные крылья. Подсознание подсовывает иллюзорные воспоминания о полете. Это причина, по которой многие из нас стремились уйти раньше срока, выбирали падение как доступное средство передвижения на тот свет. В их гибели, пусть и добровольной, не было подвига, который открывает дверь к вечной жизни, если та действительно существует.

Воскрешение невозможно без предварительного и презрительного плевка в лицо старухи с косой. Нужно сразу заявить о себе. Определить приоритеты, пометить территорию, закрыть вопросы расположения в духовной иерархии. Только следуя подобной методике, сможешь получить доступ к фонтану вечной жизни, без опоры – нет напора. Истина, дошедшая до нас с начала времен.

Я часто думал о самоубийстве, но для меня крайним вариантом оставался заброшенный маяк на краю острова. Там, где крики чаек и неутихающий ветер. Маяк манил живых, как прорвавшийся из земной пучины магнит. Холодные камни аккумулировали тепло тел, и когда кто-то поднимался по ржавой лестнице на самый верх, строение вновь приобретало былое величие. Оно было заключено отнюдь не в возможности разрезать темноту искусственными лучами.

Я и сам частенько находил себя там, на самом острие выстроенной башни, над стальной решеткой обзорной площадки. Оттуда было видно, как солнце медленно проваливалось в невидимую прорезь на линии горизонта. Казалось, что после этого огромный аппарат мироздания должен начать работу. Наполнить воздух музыкой или устроить какое угодно другое сиюминутное чудо на потеху тем, кто смотрит, пока природа платит.

Но каждый раз горизонт просто забирал свое, и ночи сменяли дни.

Иногда мне казалось, что солнце разбухало слишком сильно. До такой степени, что просто не сможет протиснуться внутрь. Тогда я сидел и ждал, что оно застрянет на половине пути, останавливая ход времени. Застынет оно, застынет природа, застыну и я. Одинокой восковой фигурой, возвышающейся над островом.

Во время заката отчетливо осознавалась абсурдность собственного существования. Глупость становилась очевидной, жалость к себе – постыдной, мольбы о помощи – смехотворными.