Макс Скиттл – Детектив в белом халате. У каждой болезни есть причина, но не каждому под силу ее найти (страница 19)

«Да», — отвечаю я неуверенно.

Я ненавижу дежурства в выходные. Ты бегаешь по палатам хирургического отделения 12 часов без перерыва, и вам с бригадой других врачей приходится вычищать все дерьмо, оставшееся после прошедшей рабочей недели. В данном случае таким дерьмом стало мое утверждение о смерти миссис Хиггинс. Всего час назад я констатировал ее смерть, после того как провел полный осмотр: зрачки были неподвижными и расширенными, на сонной артерии не было пульса, сердцебиение не прослушивалось, и дыхания не было три минуты (кроме того, я осуществил и другие действия, чтобы проверить, не спит ли она, потому что такое случается). В данном случае смерть была ожидаема, поскольку ее состояние, к сожалению, ухудшилось за последние сорок восемь часов.

У меня сводит желудок. Я уже позвонил ее родственникам и обо всем сообщил. Медсестра продолжает стоять, опустив нос и подняв брови. Думаю, этим она хочет сказать, что я полный придурок. Вдруг я понимаю, что из-за усталости я забыл спросить, почему Тифф считает, что миссис Хиггинс не мертва.

«Простыня шевелится».

Я стою и жду, что она предоставит мне и другие доказательства. Например, скажет, что пациентка позвонила в колокольчик и попросила принести ей чашку чая. Нет. Просто шевелящаяся простыня. Я заглядываю в палату, где лежит предположительно живая миссис Хиггинс. Поскольку уже 22:30, в отделении довольно тихо. Я говорю «довольно тихо», потому что точно слышу что-то. Негромкое жужжание. И оно раздается в районе койки миссис Хиггинс, которую теперь скрывает занавеска. Словно в малобюджетном фильме ужасов, я медленно подхожу ближе и заглядываю за занавеску. Я делаю так, чтобы жужжание прекратилось. Затем я возвращаюсь на сестринский пост и говорю Тифф, что, хотя миссис Хиггинс мертва, вентилятор у ее постели еще жив.

Напоминание 4: Соблюдайте порядок клевания.

Статус: Первый год работы. Отделение реанимации.

Теперь я работаю врачом в отделении реанимации. Это смешно по многим причинам. На самом деле, поскольку это мой первый год, я являюсь кем-то вроде секретаря врача-реаниматолога и следующие четыре месяца должен повсюду ходить за ним, делать записи и наблюдать за рок-звездами медицинского мира. Я говорю так, потому что реаниматологи работают с самыми больными и сложными пациентами в больнице. Это означает, что они не просто обладают впечатляющим объемом знаний и навыков, но и могут применять их под давлением. Делая это, они выглядят очень круто. Как я уже сказал, они настоящие рок-звезды. Что касается меня, то я не могу даже правильно назвать половину процедур, которые они проводят.

Напоминание 5: Когда вам станет страшно, достаньте свои взрослые штаны и наденьте их.

Статус: Первый год работы. Гериатрия[14].

Смерть сегодня особенно активна. Три пациента умерло за последние сутки в гериатрическом отделении, где я теперь работаю. Может, его следует называть «зал ожидания встречи с Богом»? На часах 08:05, пришлось отложить начало утреннего обхода (мне сказали, что консультант подойдет только к 10:00), поэтому сейчас я пытаюсь связаться с родственниками мистера Джозефа, последнего пациента, который выписался из нашей больницы навсегда.

Из его карты я узнаю, что ночная дежурная бригада провела последнюю попытку реанимации в 07:39, то есть за 21 минуту до того, как я вошел в отделение. Это была фатальная остановка сердца. Было бы лучше, если бы с родственниками поговорил кто-то из его постоянных врачей. Как мило с их стороны подумать обо мне. Пока в трубке продолжают раздаваться гудки, я облокачиваюсь на стойку сестринского поста и пристально смотрю на двери нашего отделения. Мой мозг еще не успел разогреться и сосредоточен на монотонности гудков и мыслях о том, что до обеда еще кто-то может умереть. Я не смотрю на что-то конкретное, но вдруг замечаю в прозрачных дверях отделения движение. Оно достаточно активно, чтобы незамедлительно вывести меня из телефонного транса. Я снова фокусируюсь на двери. Черт! 10 явно недовольных людей стучат в нее.

Не отрывая от них глаз, я кладу телефонную трубку, прекрасно понимая, что родственники мистера Джозефа не отвечают, так как они заняты стуком в дверь отделения. Теперь я жалею, что съел дополнительную порцию хлопьев. Старшая медсестра Шелия говорит мне не открывать дверь, поскольку родственники еще не знают о смерти мистера Джозефа. Умалчивая тот факт, что они, похоже, обо всем уже догадались, я объясняю Шелии, как странно им не открыть. Открыв же дверь, я понимаю, какие чувства испытывают люди во время энсьерро[15] в Памплоне. Все 10 человек проносятся мимо меня в палату мистера Джозефа, и теперь там раздаются звуки отчаяния, горя и осознания случившегося.

Мне бы хотелось игнорировать такие дни, как сегодня, и прятаться под теплым одеялом у себя дома, но, похоже, пришло время стать настоящим врачом. То, что я постепенно начинаю осознавать, касается не только медицины, но имеет отношение к коммуникации с другими людьми. Я, страшно напуганный, стою у закрытой занавеской койки. «Очень сочувствую вашей потере», — вылетает из моего рта. Ко мне поворачивается десяток лиц, а одно из них поворачивается полностью. Его обладатель говорит то, что мне действительно важно знать: он брат мистера Джозефа по имени Сэмюэл и, что самое важное, его ближайший родственник.

Несмотря на громкие протесты других родственников, которые тоже хотят получить всю информацию, Сэмюэл соглашается выйти из толпы, чтобы я мог ему первому объяснить, что произошло. Я усаживаю его, наливаю чашку чая и все объясняю еще и еще раз. Затем проверяю, все ли он понял (а он действительно понял). Потом я позволяю ему вернуться к остальным родственникам и рассказать, что произошло. Хотя я на этой работе совсем недавно, даже я понимаю, что это не моя задача — объяснять все родственникам. Кроме того, это не лучший способ передавать информацию. Оставляю семью наедине с горем и прошу Шелию и других медсестер предоставить им немного места. После этого я возвращаюсь к другим делам в отделении.

Пришло время стать настоящим врачом и перестать игнорировать неприятные рабочие моменты.

Через час, когда все начинают расходиться, Сэмюэл подходит ко мне и делает нечто неожиданное: он благодарит меня. Я пожимаю ему руку и желаю всего доброго. Потом я просто сажусь и глазею на свои руки. Теперь мне кажется глупым, но я действительно помню, как в тот день меня переполняли восторг и чувство цели. На часах нет еще и 10:30, а этот день уже мне запомнился.

Напоминание 6: Иногда люди будут пытаться на тебе ездить.

Статус: Второй год работы. Отделение неотложной помощи.

Как бы мне хотелось, чтобы Терри заткнулся. Никто, абсолютно никто не хочет его слушать. Ни персонал отделения неотложной помощи, ни другие пациенты, ни я, хотя он мой пациент. Проработав в отделении неотложной помощи месяц, я понимаю, насколько хаотичным оно выглядит со стороны: персонал бегает, люди кричат, бесконечные аппараты пищат, из-за искусственного света и отсутствия окон день не отличается от ночи, а больные люди толпятся, потому что их негде разместить. И это действительно так. Однако я сейчас не бегаю, а сижу на сестринском посту и старательно пытаюсь игнорировать тот факт, что мой следующий пациент — это крикливое существо с 12-й койки по имени Терри.

Сейчас суббота, 02:00, и до конца смены еще очень долго. К сожалению, это означает, что я не могу дальше откладывать встречу с Терри. Я раскрываю занавески над 12-й койкой. Терри ходит вокруг нее и без перерыва бьет по правому уху.

«У меня в ухе гребаный паук!»

Я киваю, думая, что меня бы это тоже расстроило. Узнав у него еще несколько клинических деталей (должен отметить, весьма размытых), я убеждаю человека-паука, что мы непременно достанем насекомое. Через долю секунды после того, как я отошел, Терри снова начал кричать: «Сделайте это поскорее! Он внутри моего черепа, мать вашу!» Его ор наполняет затихшее отделение неотложной помощи. Я беру длинный пинцет с тележки с инструментами и думаю, стоит ли заставить его подождать подольше в качестве наказания за его невыносимое стремление взять все под контроль. На этот вопрос мне помогают ответить медсестры на посту, которые, словно сговорившись, в унисон скрестили руки.

Когда я возвращаюсь к его койке, Терри окончательно выходит из себя. Он уже не слышит меня, поэтому мне приходится кричать, чтобы он сел и дал мне ему помочь. Детское поведение требует родительского подхода. Теперь, когда Терри сидит на койке, я оттягиваю его правую ушную раковину и, включив позади себя точечный свет, заглядываю в его жесткое проколотое ухо. Я задерживаю дыхание и приглядываюсь еще старательнее.

Ну и козел же ты, Терри.

Пауки, похоже, эволюционировали и стали выглядеть как комки кокаина, завернутые в пищевую пленку. Пытаясь подцепить и вытащить наркотики, спрятанные в ухе этого придурка, я спрашиваю, знает ли он, какие пауки его беспокоили. Я добавляю, что эти пауки гораздо, гораздо опаснее тех, о которых он говорил сначала. Терри молчит.

Само собой, он молчит.

Захватив пинцетом кокаин, я медленно его вытаскиваю, стараясь не повредить пленку, и даю ушному каналу Терри насладиться субботней ночью. Меня не может не впечатлить скорость, с которой разворачиваются события дальше. Когда я достаю комок кокаина, Терри оживает, выхватывает его из испачканного серой пинцета и выбегает из отделения. Заполняя медицинскую карту, я гадаю, знали ли создатели отделений неотложной помощи, что их заполнят Терри этого мира.