Макс Скиттл – Детектив в белом халате. У каждой болезни есть причина, но не каждому под силу ее найти (страница 16)
Что я сделал не так, что заслужил такого пациента в конце рабочего дня?!
Я прекращаю печатать. «Осознанности?» Я стараюсь задать вопрос так, чтобы не выдать своего изумления, но у меня не получается. Он игнорирует вопрос и продолжает монолог. Похоже, парень никогда не придет к осознанности. С его шилом в заднице это невозможно. Передо мной один из тех, кто получит инфаркт от неудачной попытки загрузить на смартфон приложение по развитию осознанности. Я отключаюсь на продолжительное время, гадая, чем Элис и Уильям сейчас занимаются. Затем я смотрю на время на компьютере. Отлично, 10 минут, которые я должен ему уделить, истекли. Мы ничего не добьемся. Я поворачиваюсь к нему с профессиональной улыбкой и объясняю, что иногда давление повышается с возрастом, несмотря на большие усилия со стороны человека. В таких случаях его все равно необходимо контролировать. В этом контексте я напрямую спрашиваю его, будет ли он ежедневно принимать таблетки, нормализующие артериальное давление.
Нет, Макс! Разумеется, он не будет это делать!
Он начинает ворчать, что все терапевты так и норовят выписать побольше лекарств. Я встаю и протягиваю ему руку. Я объясняю, что мы ходим кругами и что на этом следует закончить. Мне кажется, что со всеми мистерами О’Кифами нашего мира нужно быть пожестче, если хотите, чтобы они вас услышали. Я говорю, как мне было приятно его увидеть (это не так) и что, если он передумает насчет таблеток и захочет снизить риск преждевременной смерти, он может вернуться в любое время. Он пожимает мне руку, явно удивленный моим подходом, и уходит. Сомневаюсь, что я снова его увижу.
Его здоровье — его выбор.
Вторник, 25 сентября (11:32)
Даже подумать не мог, что разговоры о сне в тот момент, когда больше всего на свете хочется спать, могут быть настолько болезненными. Я молча страдаю. Джерри сидит слишком близко ко мне. Он один из тех пациентов, кто, зайдя в кабинет и усевшись, пододвигает свой стул как можно ближе к вашему. Без приглашения. Без моего согласия. Теперь, когда в мое личное пространство вторглись, я мысленно кричу, чтобы он от меня отвалил. Однако мои губы растягиваются в дружелюбной улыбке. Наши колени всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Если бы они были губами, а мы — несдержанными подростками, то поцелуй непременно случился бы.
У Джерри большая шея. Он говорит, что она 50 сантиметров в обхвате. Я заинтересованно киваю, прекрасно зная, что это одна из причин, по которым нам будет тяжело быстро справиться с его проблемами в виде храпа и плохого сна. В полусонном состоянии я прошу его рассказать мне обо всем подробнее, чтобы у меня была еще одна минута отдыха. Я снова спрашиваю, какой у него обхват шеи. Он выглядит растерянным. Я извиняюсь перед ним, но это не гарантирует, что через пару минут снова не задам этот вопрос. Джерри говорит, что храп разрушает их долгие отношения с девушкой Элли (теперь, когда храп усилился, она заставляет его спать в отдельной комнате). Он плохо спит ночью и не может сосредоточиться на работе в супермаркете днем (он жалуется на изнеможение и сонливость, и я его прекрасно понимаю). К счастью, он не водит машину. Это спасает меня от более сложного разговора.
Здоровье пациента — это его личный выбор.
Слушая его, я подсознательно хочу, чтобы он перестал повторять слово «сон». Это пытка. Я чувствую, как мое тело обмякает без предупреждения или разрешения, и понимаю, что я вот-вот засну. Я наклоняюсь вперед и делаю глоток кофе. Он ледяной, но какая разница? Я бы слизал кофейные гранулы с унитазного сиденья пациента, больного норовирусной инфекцией[11], если бы мне сказали, что они последние на земле. Слушая монолог Джерри, я понимаю, что он делает абсолютно все, чтобы усилить храп. Выпивает почти каждый вечер, спит на спине и иногда даже принимает снотворное. А еще давайте не будем забывать о его гигантской шее. Я разворачиваю монитор компьютера и показываю анатомическое строение рта и шеи. Я объясняю ему, что во время сна все эти мышцы и другие мягкие ткани расслабляются. Когда он делает вдох, турбулентность, созданная этими обмякшими мышцами, вызывает вибрацию. Это и есть храп. Алкоголь, снотворное, сон на спине и развитые мышцы шеи (из-за их веса) усиливают храп. Похоже, что во сне Джерри не только храпит, но и периодически перестает дышать. Это называется эпизодами апноэ. Поэтому он постоянно просыпается. Умный мозг не дает ему умереть, вовремя пробуждая.
Я даю ему возможность переварить все, что я сказал, и поворачиваюсь к компьютеру заполнить карту. Кроме того, печатая, я активен. А если я активен, то не засну (еще несколько дней назад я думал, что поход в туалет — тоже активность, но ошибался). Джерри начинает задавать вопросы, но умирающий принтер «Хью» перебивает его, с ревом выплевывая буклет о храпе.
«Итак, Джерри, перестаньте выпивать каждый вечер, — говорю я с сочувствующей улыбкой. — Спите на боку. Купите своей девушке беруши. Откажитесь от снотворного». Я делаю паузу, а затем добавляю: «И пристегните теннисный мяч к спине». Джерри смотрит на меня, пока я заканчиваю давать ему рекомендации по борьбе с храпом. Он говорит, что не любит теннис. Я улыбаюсь, отодвигая от него колени (это знак окончания консультации), и говорю, что отсутствие у него интереса к теннису не должно ухудшить прогноз.
Вторник, 25 сентября (13:12)
Я чувствую себя на месте тысячи пациентов, которых укладывал на смотровую кушетку за последние три года. Я внимательно рассматриваю потолок кабинета, словно вижу его впервые, и прислушиваюсь к своему глубокому и медленному дыханию. Я понимаю, что мой разум больше не соответствует моей физической позиции. А пациенты уже не занимают большую часть моих мыслей.
У меня есть сын. Замечательная жена. Маленькая нуклеарная семья[12].
Мой рот расплывается в улыбке. Теперь все кажется совсем другим. Жизнь, личная и профессиональная, стала другой. Они неделимы. Я закрываю глаза и ощущаю спокойствие, которое всего несколько месяцев назад на работе редко посещало меня. Кто бы мог подумать, что ребенок так быстро изменит меня как врача?
Я завожу будильник на телефоне и решаю поспать 10 минут.
Вторник, 25 сентября (13:14)
Так и знал, что чертов стационарный телефон нужно было отключить!
Среда, 26 сентября (13:17)
Девяностодевятилетняя вагина. Стоя у кровати с самым маленьким гинекологическим зеркалом из всех, что мне удалось найти, я объясняю Элси, что сейчас произойдет. Она поднимает бровь и отвечает: «Делайте то, что должны». Элси выбрала верное слово — «должны». При всем уважении, мне не хочется это делать. Ее сиделка, чье имя я дважды успел забыть, вызвала меня. Сегодня утром, меняя Элси урологическую прокладку, она заметила кровянистые выделения (вероятно, из влагалища). Человек, распределявший между врачами вызовы на дом, почему-то решил, что это идеальная для меня пациентка.
Она лежит на безупречно заправленной кровати, согнув ноги и расставив стопы. Ее достоинство прикрыто самым прекрасным лоскутным одеялом из всех, что я когда-либо видел. Итак, я опускаюсь. Главное — не дышать носом, когда приближаешься. Все усложняет тот факт, что освещение в комнате ужасное. Заняв удобную позицию, я развожу ее половые губы (складки кожи по обеим сторонам от входа во влагалище) и ввожу смазанное зеркало в вагину. Половина моего тела находится на кровати Элси, а половина — на полу. Наклонив голову под углом 90 градусов, я стараюсь рассмотреть шейку матки и анатомию влагалища. В комнате довольно темно, но я не вижу ничего подозрительного. Ни крови, ни выделений, ни опухолей. Я порываюсь попросить сиделку посветить фонариком моего телефона, чтобы было лучше видно, но понимаю, что это может быть истолковано неправильно. Кроме того, поскольку обе мои руки заняты, ей придется доставать телефон из переднего кармана моих брюк. Боюсь, что я могу дать слишком много поводов для скандальных газетных заголовков.
Убедившись, что для 99 лет на земле это влагалище выглядит абсолютно нормально, извлекаю зеркало и осторожно помогаю Элси одеться и лечь удобно. Она прекрасно вела себя в течение осмотра и лишь сказала, что было «немного щекотно». Очень сомневаюсь. Я объясняю ей, что не заметил ничего подозрительного, и мы договариваемся наблюдать и ждать. На этом этапе дальнейшее обследование не требуется. Мы оба считаем, что в 99 лет некоторым проблемам лучше оставаться недиагностированными. Элси говорит, что, даже если у нее рак, не стоит знать об этом. Она уже не в том возрасте. Я уважаю ее позицию. В 99 лет рак ее переживет (скорее всего, она скончается от короткой острой болезни или старости).
Она предлагает мне чашку чая, и я с удовольствием соглашаюсь. Мы сидим вместе 10 минут, разговаривая о ее работе во время войны, о покойном муже Стэнли, чью фотографию она целует перед сном каждую ночь, и о том, что ей так и не удалось стать матерью. Я показываю фотографию Элис и Уильяма. Она светится от радости и обнимает меня, чтобы поздравить. Меня переполняют гордость за свою семью и тепло, исходящее от этой женщины. Именно поэтому мне нравится быть терапевтом, а именно моим типом терапевта. Вряд ли работа многих людей начинается с вагинального осмотра и заканчивается наблюдением за тем, как великолепная женщина, которой скоро исполнится 100 лет, искренне радуется, что кто-то заинтересовался ее жизнью. Жизнью, которая точно принесла ей много радости.