Макс Серов – Берег двух солнц - "Город двух имен" (страница 7)

Он не начал сразу. Сел. Посмотрел на неё. Она подняла взгляд от страницы, увидела его лицо — не тревожное, но сосредоточенное особым образом, тем, который она научилась читать как «важное».

— Расскажи, — сказала она.

Он рассказал. Медленно, с паузами — не потому что колебался, а потому что выбирал слова. Копия. Библиотека. Ибрагим-паша. Двенадцать пометок. Четыре слова, которые он видел сам.

Вера слушала не перебивая. Когда он закончил, она встала, подошла к окну — к тому, которое выходило во внутренний двор с соседскими бельевыми верёвками. Рубашки на весеннем ветру. Голуби. Обычный вторник.

— Это копия первой части, — сказала она. — Не вся.

— Да. Первые тридцать страниц, насколько я понял.

— Там нет самого важного. Самое важное — в родосских главах.

— Но там достаточно, чтобы заинтересоваться.

Она повернулась. Кемаль смотрел на неё — ровно, без подсказки что думать. Это был его метод в важных разговорах: дать ей сформулировать самой, не вести.

— Это опасность, — сказала она.

— Да.

— И возможность.

— Да.

— Ты не бежишь, — сказал он, после паузы. Это не было вопросом.

— Нет.

Он кивнул. Что-то в нём чуть отпустило — она видела это по плечам, по тому, как он сидел. Он ожидал разных ответов. Этот его устроил.

— Хорошо, — сказал он.

Они помолчали. За окном голуби переместились с верёвки на крышу. Вера смотрела на них и думала.

Ибрагим-паша Паргалы. Великий визирь с этого года — именно с 1523-го, она помнила это из тех строчек, которые знала. Самый молодой великий визирь в истории Порты. Умный — это было задокументировано, это говорили все источники. Грек по происхождению. Читает медицинские тексты с карандашом.

И делает двенадцать пометок на тридцати страницах.

Двенадцать пометок на тридцати страницах — это не любительский интерес коллекционера. Это серьёзное чтение. Это человек, который понял, что в тексте есть что-то важное, и хочет понять это точнее.

— Мне нужно знать, что именно он отметил, — сказала она.

— Я знаю только одну пометку. Остальные — нет.

— Тогда мне нужно видеть текст самой.

Кемаль посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что это означает, — сказал он. Это был не вопрос.

— Что мне придётся встретиться с ним. Да. — Она вернулась к столу. — Но не прямо сейчас. Сначала мне нужно понять, что он читал и что он думает о прочитанном. Это разные вещи.

— Хорошо. — Он встал. — Я постараюсь осторожно.

— Ты всегда осторожен.

— В Стамбуле — особенно.

* * *

В тот же день она написала Якобу.

Это было первое письмо, которое она писала несколько раз подряд — начинала, останавливалась, перечёркивала. Не потому что не знала что сказать, а потому что не могла решить, сколько сказать. Якоб был умным человеком, но он был в Смирне, а не здесь, и расстояние делало любую информацию устаревшей к моменту прочтения. Написать слишком много — значит дать ему поводы для действий, которые она не может контролировать отсюда. Написать слишком мало — значит оставить его без нужного.

Она остановилась на среднем.

«Якоб. Трактат прочли в Стамбуле. Не спрашивай как — это долго объяснять, и к моменту, когда письмо дойдёт, уже неважно. Важно: его прочли в нужном месте. Это опасность и возможность одновременно. Пока жди. Если случится плохое — узнаешь от других быстрее, чем от меня. Если хорошее — напишу подробно. Работаю. — В.»

Она перечитала. Достаточно. Не слишком много. Не слишком мало.

Запечатала. Отдала Гадьялю — у него был человек, который раз в неделю возил товар в Смирну. Надёжный путь, медленный, но надёжный. Письмо дойдёт через три недели.

Якоб получил письмо и три дня молчал. Это Вера узнала потом — через Рахель, которая рассказала при встрече несколько месяцев спустя. Три дня молчал — значит, думал. Потом написал Кемалю. Одно слово, на греческом: «Смотри».

Кемаль получил это слово через свои каналы раньше, чем Вера услышала об ответе. Он не сказал ей сразу — только потом, когда уже прояснилось. «Якоб написал одно слово». — «Какое?» — «Смотри». Она подумала. «Он имел в виду тебя или меня?» — Кемаль чуть улыбнулся — редко с ним случавшееся, она каждый раз замечала. «Обоих, думаю».

* * *

Следующие две недели она занималась медициной — своими пациентами, своим кварталом, своим трактатом — и ждала.

Ждать было привычным. На Родосе она ждала осаду — знала дату и ждала, занимаясь тем, что можно было делать до неё. Здесь ждала другого, менее конкретного: как разыграется ситуация с трактатом, который уже существовал в руках человека, которого она ещё не встречала. Это было неприятно по-другому, чем осада — у осады было расписание, у этого расписания не было.

Через две недели Кемаль принёс больше.

Он нашёл человека, который видел все двенадцать пометок — не прочитал все, но видел страницы. Это стоило больше, чем первая информация, и Кемаль отдал за это что-то конкретное — что именно, она не спросила, он не сказал. Дворцовые обмены были его областью, не её.

— Восемь пометок — технические, — сказал он. — Вопросы к методу. Три — про армию.

— «Это объясняет 1521 год» — одна из трёх?

— Да. Вторая — про правила карантина в лагере. Третья — он написал имя. Своего главного армейского лекаря. Видимо, хочет ему показать.

Вера слушала и складывала в голове.

Восемь технических пометок — значит, он читал как специалист, не как любопытный. Он знает медицину достаточно, чтобы задавать правильные вопросы. Три пометки про армию — значит, его интерес прикладной: не коллекционный, не теоретический. Он думает о применении. Имя армейского лекаря — значит, он уже думает о следующем шаге.

— Двенадцатая пометка, — сказала она. — Ты не назвал двенадцатую.

Кемаль чуть помолчал — та короткая пауза, которая означала «сейчас скажу что-то, что изменит разговор».

— Двенадцатая — в конце последней страницы. Он написал вопрос. Мой источник успел прочитать только первые три слова по-гречески.

— Какие три слова?

— Кто написал это.

Тишина. За окном — привычные звуки квартала, привычные голуби, привычный запах пекарни с угла. Всё то же самое. Что-то стало другим.

Кто написал это.

Она думала об этом весь остаток дня — не тревожась, скорее рассматривая. Когда человек власти читает текст и ставит в конце вопрос «кто написал это» — это может означать несколько вещей. Интерес — это одно. Желание найти и использовать — это другое. Желание найти и устранить как источник неудобного знания — это третье. У неё не было способа узнать, что именно Ибрагим-паша имел в виду. У неё было только то, что она знала о нём — строчки из учебника и две недели слухов через Кемаля.

Строчки из учебника говорили: умный. Образованный. Жестокий с врагами. Щедрый с нужными людьми.

Важен был последний пункт: щедрый с нужными людьми. Значит, у него была практика определять, кто нужный. Значит, он умел это делать. Значит, вопрос «кто написал это» мог быть началом именно такого определения.

Она решила: ждать дальше. Пока он не сделает следующего шага сам — ничего не форсировать. Если захочет найти — найдёт. В Стамбуле всё находится, если искать с дворцовыми ресурсами.

* * *

Когда ситуация стала чуть яснее — не разрешилась, но приобрела форму — она написала Димитрису.

Это было труднее, чем письмо Якобу. С Якобом она говорила как взрослый с взрослым — он понимал контекст, понимал паузы, понимал что такое неполная информация и зачем она нужна. С Димитрисом — с мальчиком, которому было четырнадцать и который скопировал её трактат для учёбы и не подумал что это имеет значение — нужно было другое.

Она писала долго. Черновик переписала дважды.

«Димитрис. Мне стало известно, что ты скопировал часть трактата — аккуратно, со своими пометками, синими чернилами. Я не видела копию сама, но мне описали её. Я узнала кое-что ещё: эта копия сейчас в Стамбуле, в руках человека, который читает медицинские тексты серьёзно и умеет задавать правильные вопросы.