Макс Серов – Берег двух солнц - "Город двух имен" (страница 12)
— Второе: моё имя на трактате. Когда он будет закончен — моё имя. Не твоё одобрение, не название твоей библиотеки. Только моё имя.
Пауза. Более длинная — та, которую она уже умела читать как думаю.
— Одобрение — это защита, — сказал он.
— Имя — это честность, — ответила она. — Они не одно и то же.
Ещё пауза.
— Только твоё имя, — сказал он наконец.
— Да.
— Третье?
— Свобода уйти.
Он смотрел на неё долго.
— Уйти — куда?
— Туда, куда нужно будет. Когда нужно будет. Без объяснений.
— Я не могу дать это как условие.
— Тогда — посмотрим, — сказала она.
Он посмотрел на неё. Пауза — долгая.
— Посмотрим, — повторил он.
* * *
Кемаль ждал её в коридоре. Секретарь ушёл. Они шли обратно — тем же маршрутом, через тихие улицы выше по холму. Весеннее тепло было то же, цветущие деревья те же. Что-то стало другим.
— Как? — спросил он.
— Хорошо.
— Условия?
Она рассказала. Он слушал — как всегда, без следующего слова готового заранее. Когда она закончила про третье, сказал:
— Дворцовое «посмотрим» значит нет.
— Я знаю. — Она шла и смотрела прямо. — Нет, но пока без конфликта. Это лучше, чем нет с конфликтом.
— Согласен. — Пауза. — Ты торговалась хорошо.
— Я называла условия. Это не торговля.
Кемаль чуть помолчал.
— Это и есть торговля, — сказал он.
Она подумала.
— Тогда — да. Хорошо торговалась.
Первый раз за весь Стамбул она почувствовала что-то вроде смеха внутри — не снаружи, внутри. Тихое и настоящее.
* * *
Той ночью она не могла спать — не из тревоги, не из радости. Просто думала.
Разговор с Ибрагим-пашой она прокручивала не как проверку — не искала ошибок, не переформулировала то, что следовало сказать иначе. Просто держала его в памяти и смотрела. Человек, который говорит по-гречески без акцента потому что это его первый язык. Который читает медицинские тексты с карандашом. Который согласился на имя автора без долгого сопротивления — не потому что ему было всё равно, а потому что, она думала, он понял: это не о гордости, это о правиле. И он уважает правила, когда они ясно сформулированы.
Умный человек. Образованный — настоящим образованием, не украшательским. С практическим умом: он думал о применении, не о теории.
И он умрёт в 1536 году.
Она общалась с ним, с этим знанием внутри. Первый раз была так близко к человеку, о котором знала. Не абстрактно, как Белград. Не как краткое касание, как де Вилье на Родосе. Здесь — лицо напротив. Греческий без акцента. Краткая улыбка. Тринадцать лет.
Тринадцать лет — это срок, в который умещается много. Взрослеет ребёнок. Меняется город. Пишется трактат. Она провела в этом времени уже два года — знает, как идут два года. Несколько таких отрезков — и конец.
Принцип она держала твёрдо — тот же, что в Белграде, тот же, что с магистром. Некоторые вещи человек должен прожить сам — потому что проживание и есть то, что он есть. Нельзя изъять у человека его судьбу, не изъяв его самого.
Но принцип в этот раз весил иначе. Потому что это был не принцип о дате. Это был принцип о человеке, с которым она только что разговаривала по-гречески и который согласился написать только её имя.
Она думала об этом иначе, чем думала о магистре на Родосе.
С де Вилье была одна встреча — короткая, через переводчика, в официальном контексте. Она видела его как функцию, как человека, принимающего решение в рамках своей роли. Она знала что он сделает, потому что знала что он должен делать — его роль определяла его решение. Это было тяжело, но это было понятно.
С Ибрагим-пашой она все видела иначе. Не функцию — человека. Человека, который сказал только твоё имя — и это была уступка, которую он не был обязан делать, которую сделал потому что понял её аргумент. Человека, который дал ей доступ в библиотеку не ради демонстрации коллекции, а потому что увидел: это её разговор, разговор о предшественниках, который ей нужен. Это не функциональное поведение. Это — внимание.
Тринадцать лет от сейчас. Она знала точную дату — 1536 год, март. Задушен во сне в Топкапы, в комнате, до которой от спальни Сулеймана — несколько минут ходьбы. После двадцати лет дружбы, которой не было равных при этом дворе. По причинам, о которых историки спорили — политическое давление, зависть двора, Хюррем, усталость от тени визиря, который стал слишком блестящим.
Она не знала, можно ли было это изменить. Она знала, что не будет пытаться — не потому что безразлично, а потому что это был не её выбор делать. Его жизнь — его. Его судьба внутри неё — тоже его. Это был принцип, и она его держала. Но принцип от этого не становился лёгким.
Что-то новое она почувствовала в эту ночь — не тревогу и не горе. Что-то спокойнее обоих: ответственность. Она будет работать рядом с этим человеком несколько лет. Лечить его — возможно. Говорить с ним по-гречески — да. Наблюдать как он работает, как думает, как иногда ошибается — неизбежно. Это её часть отрезка его жизни. Это не маленькая вещь.
Нести это без права сказать — вот в чём была новизна третьего «не говорить» по сравнению с двумя предыдущими. В Белграде знание было о событии. На Родосе — о решении одного человека в одной ситуации. Здесь — о судьбе человека на тринадцать лет вперёд. Это не умещалось в одну ночь.
Она это приняла. Без радости и без отчаяния. Просто приняла — как принимают то, что изменить нельзя, но нести нужно.
За окном Стамбул. Апрельская ночь — тёплая, с запахом цветущих деревьев, который даже ночью никуда не уходил. Город жил своим ночным ритмом: где-то лодка на воде, где-то собака, где-то минарет в отдалении.
Она думала: мне скоро двадцать три в этом времени. Ему — около тридцати. Мы ровесники почти. Он умрёт в сорок с небольшим. Это не старость. Это возраст, в котором у людей ещё есть много дел.
Потом она перестала считать. Это был путь в никуда — считать годы человека, которому не скажешь про них.
Утром встала, открыла личную тетрадь — ту, которую никому не показывала — и написала одну строчку: «Апрель 1523. Он думает на греческом. Его детство — Парга. Тринадцать лет. Несу».
Закрыла. Потом налила воды. Выпила медленно у окна. Вернулась в постель. Уснула не сразу, но уснула.
* * *
На следующий день Кемаль пришёл в обычное время — вечером, без предупреждения. Гадьяль открыл. Вера была с трактатом.
Кемаль сел. Взял Руми. Она писала. Так прошло время.
Потом она отложила перо и сказала — не к нему напрямую, в пространство между ними:
— Расскажи мне про Паргу.
Он поднял взгляд.
— Ты имеешь в виду — его Паргу.
— Да.
Пауза. Он закрыл Руми.
— Парга — маленький греческий город на побережье Эпира. На северо-западе. Морской — рыбный рынок, лодки, солёный воздух. Тогда — венецианский протекторат, граничит с османской территорией. Мальчик, взятый в devşirme, скорее всего, не понимал ещё что это означает — ему было лет восемь, может девять. Везли на север, через горы.
— Он вспоминает это?
— Те, кто знают его давно, говорят — да. Иногда. Не вслух, но видно.