Макс Пембертон – Сочинения в двух томах. Том 1 (страница 45)
— Что же из того? Я ему не бабушка, чтобы оберегать его. Раз он любит честную игру…
— Честную! — повторил с особым выражением Вест.
— Ну, полноте, не будем ссориться! Вы угадали мой прием, и я, так и быть, готов поплатиться за свою неловкость пятьюдесятью фунтами из моего кармана. Отдайте ему четыреста фунтов, и я скажу, что мы квиты!
— Он уже получил свои деньги!
— Я видел, но вы можете изменить это. Пусть он получит четыреста, и мы заключим мировую!
— Ведь я уже сказал, что не отдам вам ни гроша. Разве вы когда-либо видели, чтобы я изменил своему слову?
— Но на этот раз вам придется это сделать!
— A-а, мы доходим до крупного разговора! Вот как!
— А знаете ли вы, кто едет на этом пароходе?
— Кто?.. Во-первых, вы, а во-вторых, другой такой же шулер, как вы, по имени Седжвик!
— Оставьте его в покое! Это совсем неважно! А вот скажите мне лучше, слыхали ли вы имя мисс Джесси Голдинг? Она занимает каюту-люкс номер двадцать три. Она едет в Англию, где должна состояться ее свадьба, так как теперь траур по брату ее Лионелю Голдингу, который был убит в прошлом году в Джексон-Сити.
— Ну, так что же?
— Да ничего! Когда я получу свою долю…
— Сейчас же, сию минуту! — с необычной горячностью ответил Вест, и, прежде чем Маркс успел спохватиться, он схватил его за шиворот и с непостижимой силой швырнул головой вниз, в трюм.
III
ПРАХ ОТ НОГ ЕЕ
На следующий день поутру высокочтимый викарий Джон Трю, достав из портсигара большую дорогую сигару, благодушно закурил и стал говорить о самопожертвовании и самоотвержении.
— Через три недели я буду на своей кафедре, а вы будете праздновать свой медовый месяц! Позволительно ли мне сказать, что я охотно поменялся бы с вами?
— Сделайте одолжение! В Америке мы говорим все, что нам хочется сказать, и вот почему нас некоторые люди называют вульгарными. Но заметьте, высокочтимый викарий, что пароход является поистине превосходным местом для всякого рода болтовни, шалостей и глупостей! Вот почему, быть может, все мы так прекрасно себя чувствуем здесь. Здесь сбрасывается всякая маска стеснительных приличий, и всякий делает, что хочет, что ему вздумается. Здесь дышится легко и свободно. Взгляните только, что делается с нашей интеллигенцией, как только она почувствует себя в открытом море! Смотрите, вон тот пожилой господин с длинными баками, что забавляется киданием картошки в волны, — ведь это глава и председатель одной из крупнейших издательских фирм Нью-Йорка! Могу себе представить, что сказали бы члены его клуба, если бы увидели его за таким занятием! А вон ваш приятель-священник из Дургама с таким усердием увлекается игрой в шарики! Что, если бы он потратил столько же усердия на свое дело; он мог бы обратить в свою веру половину дикарей на земном шаре. А через недели две он будет, как и прежде, читать свои проповеди и молитвы, как будто ничего не случилось!
— То-то и есть, — сказала задумчиво Джесси, — что на пароходах никогда ничего не случается! Мы встаем поутру и ложимся спать, потому что так надо. Но взгляните только на это море и спросите, кому здесь охота думать о делах или приняться за какое-нибудь дело, кроме как только следить целыми часами за прибоем волн, за их бесконечной игрой и переливами. О, как я люблю море! Я люблю думать, что эти волны и через тысячи лет будут все те же, что теперь, что море всегда одинаково, что никто, увидев его даже через много лет, не воскликнет: «О, как оно изменилось!», или «Где-то любимое мое местечко, которое так нравилось мне когда-то?» Нет, мне кажется, что если бы кто-нибудь простоял здесь миллион лет, то море осталось бы все то же! И эта уверенность в нем, это сознание, что оно никогда вас не разочарует, никогда не обманет вас…
— Разве только в тех не совсем поэтических обстоятельствах, когда нельзя бывает являться к общему столу, — шутливо заметил викарий. — Но в такой день, как сегодня, об этом легко забыть!
Действительно, погода стояла такая великолепная, что у всех на душе было весело; звонкий смех и шутки раздавались со всех концов палубы. Океан, как бы нежась на солнце, лениво дремал, глубоко вздыхая во сне полной грудью.
— Ах, как это великолепно! — воскликнула Джесси в порыве искреннего энтузиазма. — Но, вероятно, потому, что такое великолепие не будет продолжительным, а если бы всегда так было, то мы перестали бы признавать всю красоту этой картины. Предположим, что кто-нибудь заявил бы нам, что все это — и яркое солнце, и спокойное море, и наше мнимое бездействие, которым мы так жадно наслаждаемся эти дни, — продолжится месяцы и годы. Не показалось ли бы нам все это скучным и неинтересным?
— Пожалуй, и ваш приятель издатель тоже не стал бы забавляться бросанием картофеля! — заметил викарий.
— Ах, он такой славный и жена его тоже. Она вчера дала мне какой-то роман или повесть и просила меня прочесть. Ведь ее Том, муж, особенно дорожит мнением девушек, так как они больше всех читают повести и романы. И когда я сказала ей, что всегда одалживаю книги, она, видимо, изменила мнение обо мне. Видите ли, если все будут только одалживать друг у друга книги, то у издателей совсем не пойдет торговля. Некоторые положительно не могут выносить людей, которые прямо или косвенно вводят их в убытки!
— А между тем большинство людей старается одалживать книги и зонты, — ядовито заметил викарий, — и общество одинаково снисходительно относится к тому и другому, к людям, которые одалживают книги и раскрытые зонты. Посмотрите, например, на нашего «Негодяя»…
Джесси быстро обернулась, как будто ожидала увидеть его у себя за спиной.
— Где же он? — спросила она.
— Я только упомянул о нем, — продолжал викарий, — чтобы сказать, что он отличается от общего уровня ему подобных тем, что носит украденный зонт аккуратно сложенным и в чехле. На ручке зонта даже имя владельца! Ах, да, я вспомнил, что вчера разыгралась какая-то крупная сцена, воры были наказаны! Но получили ли свое честные люди, этого я не знаю…
— Мистер Дарнилль, театральный антрепренер, говорил, я слышала, что молодому Лэдло возвратили четыре тысячи долларов. Я бы хотела знать, что это была за штука, как это все случилось. А знаете ли, господин викарий, что я сегодня опять всю ночь видела нашего «Негодяя» во сне! Он положительно преследует меня. Нет, я должна пойти и поговорить с ним, я не могу иначе. Знаете, если он мне скажет: «Джесси, прыгни за борт», мне, право, кажется, что я прыгну!
— Я советовал бы вам от души поменьше интересоваться этой подозрительной личностью. Мистер Бэнтам скажет вам, вероятно, то же самое!
— О, Бэнтам! — воскликнула Джесси. — Смотрите, он беседует с девицами из казино, а не далее как вчера он уверял, что они становятся выносимы только тогда, когда выходят замуж за лордов. А теперь он, словно отец-исповедник, беседует с ними!
— Я должен сознаться, что мисс Лотти Каустон весьма интересная девушка и что ее подруга — ее, кажется, зовут Дора — прекрасная душа, она так мило, так дружелюбно разговаривала со мной и даже обещала прийти послушать мои проповеди в Лондоне.
— Ах, какой прогресс, как это утешительно! Право, вам следует пригласить и «Негодяя». Это был бы прекрасный семейный кружок слушателей!
Викарий неодобрительно покачал головой.
— Вы, как вижу, задумали возродить этого мошенника! Не забудьте только, что я предостерегал вас. Видите, мистер Бэнтам зовет меня, верно, что-нибудь касательно сегодняшнего концерта. Простите, если я покину вас на минуту.
— Я почитаю в ваше отсутствие вашу книгу, — сказала Джесси и расположилась в кресле. Но не прочла она и трех страниц, как ее неудержимо потянуло к обществу живых людей. Она вскочила с кресла и направилась к кормовой части палубы. Почтенный издатель продолжал свое прежнее занятие, а супруга его уже опять убеждала какую-то барышню читать романы, издаваемые ее мужем. Девушек из казино мужчины уговаривали полюбоваться какими-то картинками, и при этом те и другие громко смеялись. Театральный антрепренер растянулся во весь рост в качалке и, сдвинув на лицо панаму, сладко спал. Здесь же, неподалеку, Джесси увидела и «Негодяя». Он стоял совершенно один и, облокотившись на перила, задумчиво смотрел вдаль, в ту сторону, где лежал Американский материк. Его густые черные волосы выбивались из-под охотничьей дорожной фуражечки, высокая фигура как будто утратила свою обычную сутуловатость в костюме из темной фланели, а большие, грустные черные глаза, светившиеся на его немного бледном, чрезвычайно интеллигентном лице, смотрели задумчиво и глубокомысленно. Джесси казалось, что в данный момент он выглядел молоденьким мальчиком, вопреки своему тридцатипятилетнему возрасту, какой ему приписывали здесь, на пароходе.
Поравнявшись с ним, она почти бессознательно остановилась, и ее желание заговорить с ним, пользуясь простотой нравов на палубе парохода, заговорить и познакомиться было так сильно, что она не могла сдвинуться с места. Какое торжество — услышать историю этого «Негодяя» из его собственных уст! Когда-нибудь, не сейчас, конечно! А если нет, то что он мог сделать ей здесь, на пароходе? И, не подозревая даже, что один взгляд, одно слово с этим человеком изменят все ее планы, изменят всю ее жизнь, она необдуманно приблизилась к этому опасному человеку и обратилась к нему с вопросом: