Макс Пембертон – Беатриса в Венеции. Ее величество королева (страница 53)
Они вместе приехали из Вероны, при чем по дороге не испытали никаких приключений и препятствий, и как только прибыли в гостиницу, Гастон сейчас же послал во дворец к Бонапарту, чтобы попросить у него аудиенцию для маркизы де Сан-Реми. В ответ на это послание Бонапарт отправился сам в гостиницу, к огорчению Вильтара, молча следовавшего за ним.
Гастон стоял в дверях гостиницы в момент прибытия Бонапарта, и встреча их была самая радостная, как будто два брата встретились после долгой разлуки. Затем Бонапарт спросил о Беатрисе. Здорова ли она, не потерпела ли она в ту ужасную ночь в Вероне? Она сделала много для французов в Вероне, и он готов вознаградить ее, чем она хочет, за оказанную ему услугу. Гастон ответил, что Беатриса в саду гостиницы, где она отдыхает после утомительного путешествия, и что она безмерно будет рада видеть человека, которого «уважает так глубоко». Бонапарт тотчас же отправился в сад.
Он вышел оттуда два часа спустя. Венеция была спасена, благодаря женщине, пожертвовавшей ей так многим и выстрадавшей столько из-за нее.
Да, Беатриса спасла Венецию. Стоя в саду, окруженная розами и жасмином, она прямо смотрела в глаза человека, которого научилась бояться вся Европа, и говорила ему:
— Как будут судить о вас, если вы допустите подобную вещь? Какая вам будет польза от того, что имя ваше будет погребено вместе с развалинами Венеции? Пощадите этот несчастный народ, пусть скажут, что Венеция возродилась благодаря вам. Ведь вы потом ничем не исправите того, что намерены сделать завтра; сегодня есть еще время. Я молю Бога о том, чтобы завтра уже не было слишком поздно.
Голос ее звучал, как музыка, слова ее опьяняли его. Разве он не мог обойтись без Венеции, этой крошечной жемчужины в его короне? Разве ему не все равно, будут ли разрушены или сохранены дома этого жалкого народа? Ее слова произвели на него магическое действие. Да, ради нее он откажется от мысли уничтожить Венецию и за это получит право поцеловать ее руку. Целая нация была спасена в эту минуту, сама не сознавая того.
Затем он уехал, и тотчас во дворце был отдан новый приказ:
«Граф де Жоаез назначается губернатором города Венеции, маркиза де Сан-Реми отправляется вместе с ним».
Первый поздравить с победой явился, конечно, Вильтар, низко склонивший колени перед очаровательной маркизой.
Беатриса, обнимая наедине Гастона, передала ему свой разговор с Бонапартом:
— Я спасла свой народ, теперь я спокойна, — сказала она, теперь я могу отдохнуть.
Он нежно в губы поцеловал свою будущую жену, сжимая ее в объятиях.
Н. Мизази
ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЕВА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В СТОЛИЦЕ И В ГОРАХ
I
Обстоятельства были таковы: переговоры в Пресбурге завершились известным трактатом. Наполеон стянул к Болонье свое войско, намереваясь изгнать Бурбонов из Неаполитанского королевства. Была обнародована следующая прокламация, обращенная к неаполитанцам:
«Двор вашего короля, подписав со мною договор о нейтралитете, нарушил его: он вновь открыл свои владения русским и англичанам. Император Наполеон, справедливость которого равняется его могуществу, желает примерно отплатить за такой поступок. Этого требуют достоинство его короны, интересы его народов и необходимость восстановить в Европе общественное к себе доверие. Войско, которым я командую, имеет целью покорить вероломных. Вам, однако, нечего опасаться: французские солдаты будут всегда вашими братьями».
Прокламация, помеченная 25 декабря 1805 года, появилась в Неаполе 2 января 1806 года одновременно с вестью, что французское войско, приближающееся к неаполитанским границам, под началом Сен-Сира, имеет пять корпусов, к коим присоединен еще корпус Массены; что вся численность армии доходит до сорока пяти тысяч; что при ней находится брат императора генерал принц Иосиф Бонапарт.
Эти вести для неаполитанского двора были громовым ударом, началом той грозы, которая захватила и русских, и австрийцев, которая закончилась Аустерлицким сражением и взятием Вены. Неаполь трепетал: для него были живо памятны ужасы многолетней войны конца XVIII века; раны, нанесенные сначала кровавой междоусобицей, а затем яростными репрессиями Бурбонов, еще далеко не зажили.
Когда грянула эта новая гроза, порядок, особенно в отдаленных провинциях, не был еще вполне восстановлен не успевшей утвердиться королевской властью. Правда, шайки санфедистов[1] и преданные Бурбонам партизаны отвоевали у новорожденной республики[2] трон законного короля. Но санфедисты и партизаны не могли бы совершить этого, если бы они не разоряли все и всех на своем пути. Население всех крупных городов Неаполитанского королевства распадалось надвое: одна сторона — торжествующая и самовластная — легитимисты; другая — республиканцы, доведенные до бессильного раздражения, грызшие наложенные на них цепи. Эта партия продолжала, однако, ожидать мести, трепетно ожидала, что новые события восстановят ее могущество.
И в такое-то время, когда предшествовавшая буря не успела улечься, загрохотала новая гроза.
Ввиду ее приближения русские и австрийские войска (ради которых Бурбоны нарушили нейтралитет, обещанный императору Наполеону)[3], занимавшие дотоле Теано, Венафро, Миньяно, получили от своих правительств приказание удалиться. Русский генерал Ласси сообщил неаполитанскому главнокомандующему, что защита всей пограничной линии королевства при внезапно сложившихся обстоятельствах немыслима прежними средствами, причем дал понять, что русский государь подготовляет средства для охраны достоинства короля обеих Сицилий (Неаполитанского королевства).
Король Фердинанд IV хотя и понимал, что его гибель неизбежна, все-таки отправил кардинала Руффо к Массене, поручив первому хлопотать о перемирии и узнать, нельзя ли чем смягчить Наполеона. Но когда он узнал, что Руффо был в качестве пленника задержан в Женеве; когда на собранном им в Неаполе совете убедился, что, по единогласному мнению генералов и министров, бесполезна всякая попытка задержать вторжение французов, он поспешно отплыл в Сицилию, назначив королевским наместником в Неаполе своего старшего сына, принца Франциска.
Наместник не сумел, или не смог изыскать новых средств; он прибег тоже к переговорам; но это оказалось бесполезно, как при отце его. Тогда Франциск, захватив с собою своего брата принца Леопольда, тоже покинул Неаполь и через Калабрию пробрался в Сицилию. Таким образом, раскаты грозы, еще отдаленные, обращали уже в бегство именно тех, кому бы следовало противостоять ей. Королевство, которое несколько лет ранее, после революции и республиканского правления только что успело вновь организоваться, грозило опять распасться благодаря неумелости своих правителей.
Однако в тот самый момент, когда правители впадали в отчаяние, когда генералы ломали свои шпаги, оставалась одна женщина, горделивая, стойкая, предприимчивая, твердо решившая или одолеть врага, или погибнуть вместе с королевской властью, если только престолу суждено было погибнуть.
То была ее величество королева Мария-Каролина, дочь австрийской императрицы Марии Терезии.
Она одна не покинула королевского дворца в столице. И этого было достаточно, чтобы народ продолжал мечтать о возможности устранить опасность. Она не жила во дворце сложа руки: всем было хорошо известно, как зорко следила она за ходом событий, как решительна, неутомима была эта королева, как энергично готовилась она к борьбе.
Даже самые робкие, те, которые недавно советовали королю обратиться в бегство, начали ободряться, толковать о средствах обороны, о необходимости спасти хотя бы честь нации. Французы уже надвигались, а в неаполитанском дворце все было спокойно и оживленно. По его мраморным лестницам и залам постоянно проходили и знатные и простые люди, хотя среди последних встречались непривлекательные личности, известные вожаки шаек лаццарони. А лаццарони в Неаполе тогда были то же, что санкюлоты в революционном Париже.
На обширном дворцовом дворе постоянно слышался конский топот. Всадники то появлялись, то уезжали; и те и другие впопыхах.
Народ, конечно, тоже интересовался полученными вестями. Небольшие группы людей нередко скоплялись на улицах, но и расходились быстро. Всякий знал, что заурядному обывателю опасно рассуждать о государственных делах. Всякому были памятны дни террора, водворившегося в столице по возвращении в нее бурбонского двора, и зверства, которыми сопровождалось вступление в Неаполь буйных шаек, предводимых кардиналом Руффо[4]. Те либералы, которые и теперь с нетерпением ожидали появления французского войска, намереваясь вновь поднять республиканское знамя, не решались громко высказывать своих надежд, зная, что королева продолжает проживать во дворце. Наиболее робкие, такие, которые во время прошлого переворота не решались примкнуть ни к республиканской, ни к монархической стороне и которые все-таки изрядно пострадали во время кровавых междоусобиц, очутившись между двумя огнями, были нынче склонны полагать, что слухи о надвигающейся опасности преувеличены, что несокрушимая энергия австриячки сумеет помериться силами с подымающимся ураганом.
В ней, т. е. в королеве Каролине, сосредоточивались все могущество, вся власть. Только в ней проявилась воля. Наполеон говорил, что королева Каролина единственный мужчина в Неаполе. Одним своим примером она ободряла самых робких, а своими речами и своей физически соблазнительной внешностью умела внушать уверенность в ее способности отвратить грозу; она поддерживала бодрость в населении. Зимний сезон был в разгаре; по приказанию королевы ни один театр, ни одно увеселительное заведение не было закрыто; ни один бал не был отменен.