Макс Неволошин – Где сидит фазан (страница 31)
Рюрикова встретила известие с тихим бешенством. Искать преподавателя в середине года — большая канитель. Но главное — использованных людей всегда бросала она. А тут вдруг кинули её. Я оказался способным учеником. Ничего личного, просто Южная Калифорния — другой уровень ценностей. Мы оба это понимаем, разве нет? Шаткая ступенька верх лучше, чем надёжная — обратно. Отсутствие движения — иллюзия, и билет наш всегда в одну сторону. Стал ли я свободным человеком? Непростой вопрос. Я бы взял помощь друга — не ответа ради, так, договорить. Только звонить мне некому. Ольга Павловна не будет разговаривать со мной. А маме позвонить уже нельзя.
Белый кролик из чёрной шляпы
— Михал Иваныч, — сказал я директору в августе, — давайте создадим английский класс.
— Зачем? — он поднял страдающий утренний взгляд, будто штангу.
Директора, бывшего заврайоно, сослали в школу за алкоголизм. Все это знали, даже учащиеся. Таким зигзагом биографии в деревне никого не удивишь. По утрам Михал Иваныч работал с документами и сильно ценил одиночество. Самое время просить что-нибудь.
— Ну как же, вот смотрите, — злорадно начал я издалека, — я три года в школах, и ни дня не работал по специальности. Мой основной предмет — английский. А что я вёл? Алгебру, геометрию, русский, литературу, немецкий, физкультуру…
— Конкретней, — поморщился он.
— У нас в этом году большой четвёртый класс. Делим его пополам. Светлане Петровне — немецкую группу, мне — английскую.
— А где я возьму учебники? — он вздохнул. — Ладно, сделаем так: обзвоню несколько школ, может, есть излишки у кого — поедешь, заберёшь. Найдём достаточно — будет тебе класс.
Неделю я мотался по окрестным сёлам. Радовался нищей вольности ландшафта, запахам осени, пыли, коровьих изделий, болтанке дорог и спонтанности транспорта. Всё это было лучше участия в школьном ремонте. Каждый вояж приносил два-три относительно целых учебника. Тут отзвонилась Алакаевская школа, пообещав аж десять. Я вспомнил, откуда знаю слово «Алакаевка». В этом селе молодой В. И. Ульянов готовился экстерном получить диплом юриста. Но по специальности тоже не работал — известно, к чему это привело.
Шагаю на автобус, гружённый сумкой книг. В одном из дворов — нехорошие звуки: гармонь, женские визги, мат, и кого-то увлечённо бьют. Ускоряю шаг — как знал: выходят из калитки двое.
— Эй, стой!
Я — ценитель личного пространства. Общения с кем попало не люблю, из единоборств предпочитаю бег. Этих даже с грузом сделал бы легко. До остановки метров сто, а дальше? В поле? В лес? Два ярких представителя глубинного народа. У одного свежеразбитая губа, другой — в белой рубахе пузырём. Бухие до внезапной противоречивости.
— Ты кто, земляк? Откуда?
Всю жизнь на разных языках и территориях я слышу эти милые вопросы. Смысл их простой — ты здесь чужак, незваный гость. И думается: есть ли на земле такое место, где меня не спросят, кто я и откуда? Где во мне признают своего…
— Сам, — говорю, — давно хочу понять.
— Ты борзый что ли?
— Нет, просто умный. Учитель из Рождествена. Ездил в вашу школу по делам. Так я пойду?
— Прикольный чуфачок, а Фоф? — бубнит «губа». — Отмудохаем ефо на фякий сучай?
— Погоди, я Рождествено знаю, — говорит «рубаха», — у меня там родственник живет, шурин, брат двоюродной сеструхи, то есть муж. Весной на тракторе перевернулся. На гусеничном тракторе за самогоном ехал — ночью. Через овраг срезал, дебил…
— Не шурин, а деферь.
— Сам ты деферь! Сказал же: тракторист. Знаешь, учитель, Андрюху-тракториста?
— Кто ж его не знает.
— Во! Сразу видно — наш пацан. Пошли, брат, выпьем, у нас тут свадьба.
Выпить мне хотелось, но в другой компании.
— Спасибо, только книги отвезу и сразу к вам.
— Не-не-не, умник, прям сейчас!
И щупальца тянут, уроды…
Но — чудо: шум мотора, автобус! Без лишних слов включил четвёртую. Успел.
Я долго не решался написать об этом классе. Так помалкивают люди, найдя в захламленном чулане дверцу в идеальный мир. Слова «работа», «труд» здесь не годились. Происходившее, скорее, напоминало беззаботный флирт, когда, торопясь на свидание, ты знаешь, что любой твой жест, любое слово будут верными. Притом ты сомневаешься в реальности истории, даже находясь внутри неё. Дистанция в пару часов или метров немедля обращает её в сюр.
Демографический профиль села Рождествено определяли ближайшие госпредприятия: рыбсовхоз, спиртзавод и зона. Две четверти населения добывали выпивку-закуску, третья грела нары, последняя её стерегла. То и дело жители менялись ролями, что укрепляло общую гармонию системы. Пили в селе много, жили быстро, школа исправно готовила новых сидельцев, охранников и заводчан. Вероятность найти в такой школе класс, свободный от гопоты и придурков, была отрицательной. Шанс собрать двенадцать ребятишек, увлечённых английским языком, — нулевым. Тем не менее дважды в неделю я сквозь волшебную дверь проникал из мира абсурда и зла в цитадель комфорта и смысла. В класс, где можно отдать талантливым детям то, что им хочется взять.
Мой интерес к английскому всегда был прагматическим, лишённым эстетики, тем более метафизики. Я учил его, преодолевая скуку и лень, ибо рано смекнул, что однажды он станет средой обитания. Десятилетия совместной жизни не сделали нас идеальной парой. До сих пор английский часто кажется мне шифром, баловством, которое в любой момент окончится, и все заговорят по-человечески.
Иняз объединил меня с людьми другого склада. Чужой язык давался им легко и радостно, как припоминание езды на велике или знакомого некогда города. Я объяснял это капризом одарённости, поскольку близко знал двоих — типичных раздолбаев. Иного объяснения просто не было. Идеи реинкарнации, параллельных вселенных казались тогда чепухой. Лена Чистякова пошатнула мой рационализм.
Досадно устроена память: заботливо хранит фамилии всех школьных хулиганов, их лица, имена. А из класса мечты помню только Лену. Заметил я её не быстро: таких учителя и одноклассники не видят. Унылая форма, светлые косички, в облике нечто ускользающее, лисье. Но всегда поднятая рука. И шеренга пятёрок в журнале. Из любопытства глянул другие предметы: четвёрки в основном. К зиме я понял, что она не делает ошибок ни устно, ни письменно — нигде. И всё-таки Лена терялась на фоне бойких и смышлёных одноклассников. Её голос был тише, рука — одной из. Пока не стала единственной.
Шёл обычный в этом классе удивительный урок. Занимались темой «Город». Лексика, повтор, описания картинок, вопросы, текст на дом. Приготовился читать, вдруг Лена тянет руку.
— May I read it?
— You? But this is a new text. It’s for reading at home.
— Я его уже читала.
— When?
— Yesterday.
Зависаю на секунду. И слышу невероятное:
— Please. I can do it, trust me.
Фраза «trust me» была, конечно, слуховой галлюцинацией. Не мог её произнести ребёнок, знакомый с английским меньше года. Она из слишком разговорных и естественных. Уровень свободного, как воздух, языка. Послышалось. Забыть, не отвлекаться.
— Okay, — я кивнул. Лена начала читать.
Люблю учебники Старкова и компании: мир дисциплинированных юных пионеров, а также их родителей — высоких, круглолицых, белозубых и румяных. Эти прекрасные люди живут на улицах Ленина и Горького, просыпаются в семь, делают гимнастику, моют руки, лицо и за ушами. Позавтракав, идут на фабрики и в школы, где у них всё замечательно. Вечерами, сидя на диванах, читают каждый свою «Правду». Иногда говорят языком недоделанных роботов.
Чтение Лены в тот день заслонило убожество текста. «Как» победило «что», звук аннулировал смысл, талант выиграл конкурс красоты. Она всегда читала хорошо, но тогда — на грани объяснимого. Произношение стерильно, интонации точны. Если это мои скромные уроки, то я, пожалуй, — гений. Заслушался, однако текст сканирую и вижу на подходе каверзное слово, что-то вроде «city», два исключения на четыре буквы. И вспоминаю, что это слово я с детьми не разбирал! На прошлом уроке или сегодня — забыл, пропустил непонятно как. Сейчас услышу «кайти» или «кити» и с облечением выдохну. А если прочитает верно? Промолчать? Спросить? Готов ли мозг принять ответ?
Она прочитала верно. Я малодушно спросил о другом.
— Thank you, Lena, excellent reading. Does anyone help you with English? Maybe, your elder brother or sister?
— I don’t have a sister, — ответила Лена, — and my brother, he…
— Её брат в тюрьме сидит, — встрял кто-то из мальчишек.
— Не в тюрьме, а в колонии, — строго поправила Лена.
После звонка я окликнул её.
— Слушай, Лен, извини насчёт брата.
— Ничего, — сказала Лена, — поделом ему. Мама с ним измучилась.
— А кто твоя мама?
— Библиотекарь, здесь, в школе, и в клубе ещё.
— А папа?
— Он в Сургуте на шабашках, редко приезжает. Недавно привёз мне оленью шкуру, большая, спать можно, только пахнет собачатиной… Вы не думайте, мне с английским никто не помогает. Я сама читаю вслух и про себя. Просто нравится, классный такой язык! Я весь учебник уже прочитала. Мама достала пластинки английские, слушаю их перед сном. Хотите, наизусть перескажу?
Я подумал: зачем оно мне? К чему здесь этот супер-ребёнок? На мне теперь ответственность, долг или что? Знак не уходить из школы? Но остаться исключено, мир устал меня ждать. Вдобавок, дар такого качества не может быть случайным. Он всяко не пропадёт.