Макс Неволошин – Где сидит фазан (страница 25)
— Извините… Я з-заб…блудился. Как пройти на станцию?
Коля открыл дверь.
— За домом сразу налево. И десять минут прямо. Куда едешь-то?
— Вг… в город. А мы вообще где?
— Пить надо меньше. Беги, давай. Успеешь на последнюю.
Фома успел. Вагон был пуст. Нет, в дальнем конце сутулилась бомжиха с узелком. Грязноватая «аляска», капюшон опущен на лицо. Вагон болтался, набирая скорость. Фома закрыл глаза. Потихоньку восстанавливались чувства: холод, голод, адская усталость. Кажется, он задремал.
И ещё во сне начал понимать — с вагоном что-то не так. Да. Бомжиха переместилась. Теперь она стояла ближе — в нескольких шагах. Капюшон едва скрывал прямой, тяжёлый взгляд. Мёртвый. И в руке у неё был не узелок. Нет, мальчики и девочки, совсем не узелок! Ножницы. Господи, ножницы… Чьи-то ледяные пальцы гаммой пронеслись вдоль позвоночника. Сердце заметалось между горлом и желудком. Я ничего этого не вижу, — подумал Фома. Но он, разумеется, видел.
Тварь отбросила капюшон. Это была она.
Царица пещерных горилл — великая и ужасная.
Отверзлась чёрная пасть, точно собираясь укусить бигмак. Визг резанул по ушам, будто завопили сразу несколько младенцев: «Иииииииии! Иииииииии!! Убивают!! Убива-а-ают!!!» Фома едва ли поверил бы, что способен издать этот звук. Он бежал, летел через вагоны. Через капканы дверей, громыхание тамбуров — искал глазами людей, хоть одного живого человека. Первый вагон, тупик — опять никого. Но кто-то же должен вести этот поезд?! Заколошматил в дверь кабины машиниста. «Откройте! Спасите… Убивают…» «Наряд милиции, срочно пройдите в головной вагон», — хрипло ответил динамик. И затем: «Центральный вокзал, конечная. Просьба освободить вагоны». Фома вывалился на платформу.
К остановке, интимно светясь, подрулил автобус. Нереальное везение. Но Фома к этому времени утратил связь с реальностью. Он не удивился. И уже хотел войти, когда заметил сквозь белёсое окно фигуру или тень в глубоком капюшоне. Фигура обернулась к нему тёмной, жуткой полостью. И слегка кивнула.
Приехали. Вот так слетает крыша. Фома метнулся от автобуса, пытаясь не бежать. Я не сумасшедший, я просто устал. Я должен успокоиться — сейчас же. Голоснул, остановилась тачка, он приоткрыл дверь. Водитель был мордатый и косматый. Бородавка, как жучок, сидела на щеке. Фома мысленно поднял руки.
— Я просто устал, — сказал он, — просто устал. А так со мной всё хорошо.
— Ты уверен? — усмехнулись из салона. — Ехать-то куда?
Задние двери «Скорой» были распахнуты. Из подъезда слышались голоса. Рядом стояли носилки, у кабины перекуривал шофёр.
— Что там случилось? — Николай достал сигареты.
— Бабка упала в подъезде. Что вы за люди такие, дверь расчистить не можете? Вручную приходится таскать.
— Хм, бабка… — качнул головой Ильич. — У нас тут бабок нет. Жить-то будет?
— А куда она денется? Починят. Ещё нас переживёт.
Эльвира Романовна умерла в семьдесят девять лет. На месяц раньше сына. В последний год он редко выходил на связь. Разок-другой Фома общался с ним по скайпу. Андрон всегда полулежал в развалах мятого белья. Он был похож на говорящую медузу. Затем надолго выпал из сети. Осенью на его странице в фейсбуке появился лаконичный месседж: «Андрон умер».
Фома набрал Ивана.
— Это правда?
— Правдее не бывает. Я сам его хоронил. Мы с женой и пара дальних родственников — охотники за флэтом. Он страшный был такой. Серый весь, как… холодец.
— От чего умер-то?
— Инфаркт. Пустую бутылку нашли у кровати. И два пива в холодильнике. Не дошёл. А вообще, я думаю, не смог он без матери.
Друзья помолчали.
— Сбежал всё-таки, — нарушил паузу Фома.
— Не понял, — спросил Иван, — откуда?
И сразу понял, откуда.
Психология одного преступления
За плотными шторами дремал свет. Я постучал, шагнул в сени. Неловко выбрался из сапог. Скрипнула обитая войлоком дверь.
— Эй, хозяева! Дома есть кто?
Тишина.
Отлучились в туалет? К соседям?
Лампа с абажуром высвечивала пачку денег на столе. Голубые пятирублёвки, на вид около сотни. Тут произошло необъяснимое. Часть меня отделилась, взяла деньги и уверенно сунула в карман. А вторая с ужасом за этим наблюдала. Затем мы соединились в человека, почти бегущего по тёмной, грязной улице. В нём гипотетические прохожие опознали бы учителя Чучминской средней школы Вячеслава Михайловича Смирнова.
Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне всё ещё не ясны. Начать с того, что в целом я — гражданин законопослушный. Не только из боязни уличения. И уж точно не из-за высоких моральных устоев. Похоже, дело в лени. Во-вторых, я не бедствовал: платили в школе сносно. Кроме своего предмета на меня взвалили два чужих. Мало ли, что сказано в дипломе — работать некому. Плюс тридцатка за классное, будь оно неладно. Плюс червонец за тетради.
А потратиться в деревне нелегко. Магазин пустой, закон сухой, короче — не Лас-Вегас. Четыре почти бескорыстные дамы, но… Возраст и наружность тупиковые, даже после самогона. Кроме того, за этих «девушек» легко могло прилететь в ухо или глаз. И без девушек, впрочем, тоже. Такое местное хобби.
Около нашей избы я сдвинул придорожный валун. Потрогал землю — сухая. Быстро сунул туда деньги, вернул камень на место.
— Принёс? — крикнул Рубик из продавленного ложа.
— Кого?
— Уже хряпнул что ли? Ты за чем ходил-то?
— Нет. Их дома не было.
— Блин! Ну зашёл бы куда-нибудь ещё!
— Да погоди ты! Слушай.
И я рассказал ему про деньги. Зачем? Поделить на двоих груз наваждения, страха, чувства вины?..
— Где спрятал? — Рубик приподнялся. — Слав, ты охренел? Здесь же кругом тотальная слежка. Надо принести домой и сосчитать.
Мы вышли под редкий дождь. Принесли, сосчитали. Действительно, сто рублей.
— Половину мне, — сказал коллега.
«За что?» — хотел спросить я. Но тут же понял, за что. Я бы ему все эти деньги отдал.
Рубен Катопян был последствием смешанного брака армянского отца (замначальника Ялтинской таможни) и русской мамы (начальника гаража КГБ). Как он с такой родословной угодил в самарский пед и чучминскую глушь, долго оставалось тайной. Однако за год в двухместной подводной лодке расскажешь о себе, что можно и нельзя. После школы Рубик трудился в обслуге гостиницы «Интурист». Попался на мелком валютном гешефте. Старики его, конечно, отмазали. Но мудро решили сослать куда-нибудь подальше. На всякий случай.
Думая о Рубике, я невольно вспоминаю фразу о том, что мир — театр и так далее. Известно, что большинство актёров — посредственности, годные только для массовки. Остальные делятся на имеющих амплуа и универсальных, то есть способных убедительно изобразить всё: от Гамлета до его лошади. То же в мире обычных людей. Подавляющая часть — биомасса, тире между датами, как замечено в старом фильме. У других мастерски выходит что-то одно, а прочее — так себе. Ну и есть многогранные таланты, вроде Ксении Собчак.
На инязе Рубик слыл великим ловеласом. В этом заключался его первый и единственный талант. Соблазнить барышню на женском факультете — дело нехитрое. Спрос намного обгоняет предложение. Любому овощу в штанах гарантировано внимание нежного пола. Однако чтобы заработать репутацию секс-машины, недостаточно менять девчонок раз в семестр. Иметь несколько параллельных связей — тоже. Важно — увлекательно об этом рассказать. Тут Рубик не знал конкуренции. Описывал затейливо, детально, подмигивая и чмокая губами в нужных местах. Где, когда, сколько раз, обстоятельства, позы… Как та или иная пассия реагирует на его сексуальное мастерство. Вскоре эти байки друзьям наскучили. Отравленный славой Рубик переключился на более-менее юных кафедральных дам.
Они были якобы доступней, чем студентки. Подходили к делу творчески: знали «Камасутру», охотно шли на изощрённый секс. В короткий срок Рубик (по его утверждению) отымел четырёх, две из них — замужем. Верилось ему с трудом. И всё-таки… а если?
Это внесло лёгкую изюминку в мои отношения с педагогами. Помню, «немка» Анна Соломоновна возмущалась:
— Чему вы улыбаетесь, Смирнов? Я не допускаю вас к экзамену, пока не отчитаетесь за все темы пропущенных семинаров. И в удобное мне время, а его почти нет. Ist es Ihnen klar?
— Ganz klar.
Я представлял, как Анна стонет в объятиях нашего мачо. И жить становилось чуток веселей.
Для усиления имиджа Рубик выучил пять аккордов на гитаре. Сочинил несколько душещипательных баллад. Мелодии и тексты звучали почти одинаково. Жуткий микс из хитов Кузьмина, Пугачёвой и группы «Воскресение». Вспоминаю, например, такие пронзительные строки:
…Как бедный художник разбитую скрипку
Утопит в бокале плохого вина…
Я тактично намекнул автору, что художник, скорее, утопит палитру или кисти. Кроме того, скрипка вряд ли утонет в бокале, хоть на щепки её разбей. Палитра, впрочем, тоже. «Это метафора, балда, — обиделся Рубик, — главное — в подтексте, между строк. Девчонки писают кипятком… Да что тебе объяснять!» Возражать я не стал. Факультетским мальвинам этот бред действительно нравился. Вскоре Рубик заменил «художника» на «маэстро». Скрипку оставил как есть.
Что происходит с таким человеком в условиях фатального дефицита женского общества? Правильно — он звереет, смысл его жизни утерян. В школе работали две местные незамужние учительницы. Обе подверглись домогательствам Рубика. И остались равнодушны, как дождь за стеклом. Испытанные годами методы здесь не работали. Физрук Люба с правильным телосложением и неправильным лицом откровенно издевалась над страдальцем. Учитель младших классов Лена, крупная, чуть заторможенная девушка, не сразу поняла, что от неё хотят. А осознав, произнесла старомодное: «Только после свадьбы. Но с вами — никогда». Жили учительницы вместе. Это в их доме я украл сто рублей.