Макс Неволошин – Где сидит фазан (страница 13)

— В жопу квартиру. Продадим, купим дешевле.

— В Сиднее нет понятия «дешевле»!

— В жопу Сидней! Есть другие города.

— Я не хочу другие! — всхлипнула жена. — Это мой город, мой дом! Ладно. Слушай. Скоро у нас реструктуризация… Дай салфетку. И не смотри на меня! Несколько позиций сократят, мою точно. Переименуют, объявят левый конкурс, наймут своих… Не суть. Важно то, что мне заплатят компенсацию — пятьдесят четыре тысячи за расторжение договора. А если я уйду сама, мы эти деньги потеряем.

— Скоро — это когда?

— Думаю, месяц-два.

Ночь, балкон, тяжёлый ветер. Город в чёрной мантии с блёстками и стразами. Трудно закурить. Ещё трудней не думать о вечной свободе тридцатью этажами ниже. Пара секунд? Сорок пять лет? Успею ли я крикнуть что-нибудь, например, «fuck you»? Будет ли страшно или, напротив, легко? А человек без рези в животе, без тошноты, без боли… умирает. И все проблемы решены, не так ли? Нет.

Гудели и позвякивали сотни кондиционеров. Тысячи светящихся иголок вонзались мне в глаза. Манили, исполняли пошлый танец.

— Fuck you! — сказал я городу. — Думаешь, ты победил нас и сожрал? Мы от дедушки ушли и от бабушки ушли. Нами Самара и Москва подавились. Не ты нас использовал, мы — тебя. Вали из нашей жизни, ты уволен.

— Посмотрим, — донеслось в ответ.

Через неделю у жены был медосмотр. И ей поставили ошибочный диагноз. Зачем я написал «ошибочный»? Ведь правильнее было бы «немыслимый», «ужасный». Затем, что по любым законам, в любой системе координат — эмпирической, статистической, метафизической, эстетической — произошла ошибка, сбой. Один из тех абсурдных косяков Вселенной, единственный смысл которых — проверить нашу живучесть. Рассудок ищет логику, таков его дизайн. Молодая, прелестная, любимая женщина заболевает непроизносимой дрянью. Женщина добра и сострадательна, внимательна к прекрасному, чувствительна к любой несправедливости и боли, особенно чужой. Её карма чиста, значит, дело во мне. Меня наказывают крайне подлым способом. Я далеко не ангел и за своё отвечу. Но это, братцы, явный перебор.

Как быстро облетают с человека пыль рационального, шелуха гордыни, позолота знаний. С какой досадной лёгкостью ползём мы на коленях к образам. Я — аналитик, психолог, скептик — всерьёз рассуждаю о карме. Мне ли не знать, что реальность темна и бессмысленна? Она — бесконечное множество переменных, в переводе на человеческий — хаос. В ней нет справедливости и воздаяния, нет логики, ошибок, правил. И когда плохие вещи случаются с хорошими людьми — это сквозь дыру в заборе матрицы мы с омерзением замечаем никому не нужный настоящий мир.

Австралийская система здравоохранения похожа на коалу: шевелится без спешки и энтузиазма. Однако в эти дни её стремительности мог бы позавидовать гепард. Замелькали тесты, встречи с докторами. Нас как-то незаметно обезличили. Мы сделались задачей, объектами контроля профессионалов, в чём помимо явного был и скрытый плюс. Объекты не боятся, не умеют плакать от жалости к себе. Нам перестали задавать вопросы. Пройдите… вдохните… заполните… Завтра операция, не ешьте после семи. Наутро мою лучшую половину, растерянную и бледную, увезли в недра госпиталя St. Vincent. А другая осталась наедине с пустотой, тишиной.

Где-то к полудню включился мозг. Я поймал интересную мысль: больницы — анклавы внутри территорий здоровья. Мини-государства с уникальной атмосферой, населением, языком. Туда можно отправиться на время или угодить на ПМЖ, что вначале дискомфортно, как любая эмиграция. Затем ты привыкаешь к невесёлым лицам, вони санитайзера, холодной деловитости врачей. К тому, что некто рядом смачно выкашливает туберкулёзные палочки — этот персонаж неотвратим. Зато тебе всё чаще улыбаются медсёстры. И гиганты-санитары, транспортируя куда-то отрешённых бедолаг, кивают, как своему. Я должен немедленно выйти отсюда. «Новости будут не раньше двух», — сообщили из-за стекла.

Новости появились около шести. До того я изучал ногами кривую геометрию района Darlinghurst, стараясь унять панику и тошноту. Заменить их хотя бы отчасти новизной потайных, неуверенных улиц — не шире двух мусорных баков плюс-минус кот, полудиких двориков странных форм, например треугольных, где детская горка или карусель давно приобрели черты скульптурной композиции. Где тихо прорастает в землю лавочка — шанс отдохнуть, закурить, вытянув ноги, даже прилечь, если этого не сделал местный бомж. Выбирать маршруты не имело смысла. Любой из них вёл меня к больничному ресепшену точнее, чем Веню на Курский вокзал. «Всё под контролем. Ждите», — не без досады повторяли мне. Я гнал от себя ужасный вопрос: почему, почему, почему так долго?

Иногда отчаяние притворялось текстом. Слова толкались в голове, пока не возникал какой-то смысл. Например: «Могу ли я изменить то, что сейчас происходит с женой? Нет. Могу ли изменить хоть что-нибудь? Вернёмся к данным». Я мысленно открыл ноутбук.

«Пять дней в неделю я спешу на электричку, она — мой погонщик, таймер. Не успел — спустил полчаса в унитаз. Опоздал на пересадку — столько же туда же. Мимо тянется промзона, опостылевший ландшафт. Час пятнадцать в одну сторону — удача. Итого одиннадцать часов, лучшее, дневное время суток исчезает в каменных или железных боксах, набитых посторонними людьми. Хотя по факту коллеги мне ближе родни: годами неразлучно производим деньги на еду, счета, налоги. На помещения для сна. Но если бы только убитое время. Офис лезет в душу, память, вытесняя единственного необходимого и достаточного человека. И вот теперь этот человек… Не отвлекайся. Дальше.

Пять дней в неделю мы с женой видимся затемно, усталые, как ездовые собаки, которым так хочется спать, что они забывают поесть. Ради чего? Ну да, квартира в центре, ипотека, путешествия. Но вся ли это правда? Нет, правда в том, что к нам прилип императив: безделье — грех, праздности надо стыдиться. Человек идентичен работе, он — её функция, псевдоним. Нет работы — нет человека. Быстрее, усерднее, лучше! Карьера, всеобщий респект. Если отстанешь — ты лузер. Если остановишься — погиб. А может — наоборот? Может, человек действительно разумный есть автор свободного времени? Может, его главное творение — длительность и качество досуга? Неучастие в коллективной гонке за успехом, общество немногих избранных людей, пейзажей, книг. Выдумка миров и смыслов. Реставрация себя. Тут надо сформулировать иначе. Это разные индивиды, почти разные виды. Но после, потом… потом».

День балансировал на грани эпилога. Между домами намечались сумерки. Я вынырнул из дум на Oxford Street — затейливой в иное время улице, где сексуальные меньшинства составляют большинство. Был особенно людный час, когда ещё открыты бутики с подробно облегающей одеждой, секс-шопы ещё манят вычурным бельём, но уже полны огнями рестораны, динамики выталкивают на террасы музыку, из баров пахнет свежим алкоголем, и гордые меньшинства, будто делая планете одолжение, выходят на закатный променад. Махнуть сотку для крепости духа? Плохая идея, бессовестная: у жены операция, а свинья — о грязи, фу. Тем более я, выпивка и стресс — опасная компания. Вместо укрепления дух может ослабеть. Разрыдаюсь посреди толпы, и геи будут утешать меня. Или не заметят, что ещё позорней. Не стоит так испытывать людей. Внезапно атмосфера Oxford Street стала непригодной для дыхания. Почти бегом я устремился в госпиталь. На входе зазвонил мой телефон.

Хирург мне понравился — старый. Доверяю людям, сделанным в эпоху качества. Внушительный, похожий на сенатора, он экономил мимику, чувства, голос.

— В целом порядок. Были проблемы с давлением, но мы справились. Шансы процентов девяносто.

— Шансы на что?

— На полное выздоровление. Конечно — реабилитация, процедуры… К Рождеству будет как новая.

— А остальные десять?

— Повторно оперируем, и снова девяносто.

— Спасибо вам, — я протянул руку. Ощутил его большую прохладную ладонь, — когда домой?

— Дней через пять.

— Увидеть её можно?

— Конечно, пойдёмте.

Мы двинулись по коридору.

— Доктор Митчел, — не выдержал я, — откуда это у моей жены? Может, нервы, стресс?

— Не думаю. Моя задача оперировать, а не искать причины.

— А как же холистический подход?

Он хмыкнул:

— Я не сторонник этих баек. Но стресса лучше избегать.

Вид жены, едва заметной на фоне ослепительных подушек, трубок, игл, меня сломал. Оснастившись по дороге четвертинкой «Джонни Уокера», я смог зайти в квартиру. Дом встретил спёртой тишиной. Ноутбук и телек вызывали отвращение. Превозмог, включил одновременно, распахнул балкон. Достал из холодильника съестное. Каждая из выпитых рюмок умножала фантомное присутствие жены. Её шаги и тень мерещились на кухне. Из ванной доносился лёгкий шум, из спальни — ровное дыхание. Мне удалось заснуть и пробудиться одному.

Утро, звонок в больницу. Пациентка в норме, спит, визиты после трёх. Месседж на работу: полгода за свой счёт. Не дадут — и пофиг, всё одно уволюсь. Рюкзачок, кроссовки, бар. Двойной «Смирнов» безо льда. Тёмное вдогонку, два с собой. И пообщаться с этим городом всерьёз.

Несколько дней я бесцельно ходил по Сиднею, убивая время расстоянием, тревогу — шагом и цензурой мыслей. Вспомнив техники дыхания, которым нас учили на психфаке, я погружался в ритм и транс, соскальзывал в невидимость. Меня не беспокоили толпа и светофоры. Автомобили, люди проплывали мимо, иногда насквозь, без толкотни, сердитых звуков, грубых жестов. Затем я понял, что иду не наобум, стал узнавать места, любимые женой: Darling Harbour, White Bay, Centennial Park, Surry Hills. Возможно, здесь находились лучшие точки обзора прошлого и будущего. Настоящее было понятно и так. Этот город нас кинул, подставил. Мало того — подменил. Когда это случилось? Почему? И можно ли вернуть себя обратно? К трём часам из головы выветривался алкоголь. Я шёл в St. Vincent навестить жену. В больничном туалете убеждался, что всё ещё похож на человека. Умывание, мятный спрей, дезодорант. Вперёд.