Но Тине сейчас было не до церемоний.
– Красный терн! – повторила она в раздражении. – Ну же, женщина! Скорей!
– Да! Да! – засуетилась старушка, поспешно разгибаясь. – У меня есть тернец! Есть! – И она метнулась к полкам. – Не гневайтесь, Властная!Я всего лишь травница, простая знахарка…
– Поторопись! – Тину охватило страшное нетерпение, она просто не могла больше ждать. – Ну!
– Вот, он, Указующая! Вот!
– Дай сюда! – Тина выхватила из рук травницы кедровую шкатулку и, поставив ее на прилавок, подняла крышку. Разумеется, это был всего лишь «саркофаг».
«Покровы, – Тина быстро, но осторожно развернула шелковый плат. – Власяница, убор…»
Батистовая пелена, бархатный мешок.
«Саван, ковчежец…» Распустив узлы на кожаном шнурке, она достала из лайкового кисета плоский сосуд, выточенный из черного агата. Крышка была плотно притерта, а едва видимая ниточка соединения покрыта толстым слоем застывшей сосновой смолы, янтарно‑красной, прозрачной, но твердой как сталь.
– Принеси слезы черного камня! – потребовала Тина.
– Справа от вас, Величавая!
Тина посмотрела в указанном направлении и сразу же выхватила взглядом крошечный пузырек, затерянный в хаосе разнообразных предметов, сваленных, казалось, без всякого смысла и порядка на прилавок.
– Так. – Тина вытащила двумя пальцами деревянную пробку и сразу же почувствовала приятный сладковатый запах.
«Слезы черного камня [3] растворяют янтарь и смолу… Кто сказал?» Но не было времени думать, и не пришло еще время вспоминать.
Тина выхватила из протянутой старческой руки помазок и принялась за работу. Нетерпение сжигало нервы, подталкивало в спину, дышало в затылок.
«Ну же! Ну!»
Но целая минута ушла на то, чтобы аккуратно – со всем тщанием – очистить от смолы место соединения крышечки и плоского сосуда, похожего то ли на плошку, то ли на круглую коробочку для румян. Долгая минута, нестерпимая тоска…
«Скорей!» Тина подцепила крышечку за край острием кинжала и чуть нажала на рукоять.
Короткое, но точно выверенное движение, и на ложе из сухого мха перед Тиной предстал лист терновца. Узкий, с изрезанными на манер пилы краями, темно‑красный, словно покрытое засохшей кровью лезвие протазана или глефы,[4] он пах жизнью и смертью, таившимися в его плоти, и, разумеется, вечностью, потому что тогда, когда перволюди впервые увидели свет, красный терновник уже рос на холмах дальнего запада. Сладость и горечь, свежесть и тлен…
«Отворяющий запоры… Снимающий печати… Открывающий пути…»– чей это был голос? Кто нашептывал эти странные слова Тине на ухо?
Она поднесла плошку к лицу и глубоко вдохнула ни с чем не сравнимый запах терновца.
– Ох! – непроизвольно вырвалось из горла Тины, и перед ее внутренним взором начали рушиться стены запретов, потому что печати были сломаны, запоры отворены, и пути открыты…
* * *
–
Дама Леонтина…
– Тина говорила тихим «воспитанным» голосом, не поднимая глаз от рукоделия.
– А как я попала в «Длань Господню»? Вы ведь служили тогда здесь, ведь так?
–
А сама что же, не помнишь?
– Голос у дамы‑наставницы был сухой и холодный, но в нем слышались нотки гнева и безумия.
–
Я ничего не помню о том времени,
– честно призналась Тина. Она и в самом деле никак не могла вспомнить, когда и как появилась в приюте и что происходило с ней до этого.
–
Тебя подбросили на церковную паперть,
– сказала после паузы дама Леонтина.
– Знаешь, как это бывает? Корзинка, а в корзинке младенчик. Не помню, в каком городе это случилось, но, кажется, где‑то на юге. И ведь к нам ты прибыла из приюта при монастыре Сестер Добронравия, так что да, скорее всего, юг…
–
А имя? Кто дал мне имя?
– осмелилась продолжить расспросы Тина, хотя и понимала, что сильно рискует – безумие и гнев уже отчетливо слышались в тихой, «воспитанной» речи дамы‑наставницы.
–
Кажется, мэр этого городка звался Ферен, ну а имя, наверное, подобрали по святцам…
* * *
–
Еще одна,
– сказал чей‑то усталый голос за ее спиной.
От голоса пахло луком и чесноком, живой водой, потом и смертью. На самом деле смерть определяла теперь все, но человек этого еще не знал.
–
Откуда ты, девочка?
– спросил человек с мятым неопрятным лицом, сидевший за столом. Стол был завален бумагами и свитками, а человек, одетый в синее сукно, означавшее чиновничью службу, держал в руке перо. С кончика пера готова была сорваться капля плохих жидких чернил, а с оплывшего, похожего на картофелину носа, с толстого его кончика,
– мутная капля пота. Пот тек по высокому выпуклому лбу человека, пересекал, словно ручьи в половодье, преграды глубоких морщин, терялся в зарослях кустистых бровей. Длинные волосы чиновника висели мокрыми прядями. Он был болен, и его близкая смерть читалась уже в особенной желтизне белков глаз.
«Лихорадка… повышенное потовыделение… боли в суставах…»
–
Как тебя зовут?
– человек за столом подался вперед, пытаясь, по‑видимому, рассмотреть ее получше, и поморщился от боли.
«Плечи и локти,
– отметила она равнодушно.
– Запах крови в моче… Не жилец…»
–
Молчит!
– сказал мужчина за ее спиной.
– Все время молчит. Я нашел ее на Страстной площади, но там было полно беженцев из провинции, и половина из них мертвы или умирают…
«Стражник,
– вспомнила она мужчину, стоявшего за ее спиной.
– Стражник… Страстная площадь?»
Однако вспомнить площадь не удавалось, да было и неважно. Неинтересно.
–
Думаешь, городская?
– спросил чиновник.
–
Да, похожа на городскую,
– подтвердил стражник.
– Еще б заговорила…
–
Ты говорить‑то умеешь ли?
–
Умею,
– ответила она.
–
Городская!
– уверенно сообщил стражник.
– Была б деревенская, сказала б «знаю».
–
Ну, раз умеешь, то скажи, где ты живешь? На какой улице? С кем?
– оживился чиновник.
–
Там,
– кивнула она на окно.
– Где‑то там.
Она смутно припомнила добротный дом с палисадником и задним двором, но вспомнить улицу уже не смогла.
–
Не помню,
– сказала она.
– Там. Все умерли, я думаю…
Теперь она и в самом деле подумала, что все умерли, но кто эти «все», сказать бы не смогла. В памяти клубился туман, скрывая все новые и новые детали.
–
А зовут вас, барышня, как?
«Зовут? Он спрашивает об имени? Имя…»
–
Не помню,
– сказала она вслух.
–
Такое бывает вообще‑то…
– подал голос из‑за ее спины давешний мужчина.
– Небось натерпелась, пока другие отходили…
–
Ну, да,
– кивнул чиновник.
– А лет ей, как думаешь, сколько?
«Он не меня спрашивает… Странно. Но сколько же мне лет?»
–
Выглядит лет на семь‑восемь,
– предположил мужчина, стоявший за ее спиной.
–
Вот и я так думаю,
– кивнул чиновник и стал что‑то быстро записывать на клочке плохой серой бумаги.
«Плохой?
– вяло удивилась она.
– Но откуда известно, что эта бумага плоха?»
–
На вот.
– Мужчина в синем кафтане закончил писать и протянул записку кому‑то, чье присутствие угадывалось за ее спиной.
– Отведи ее в приют «Длань Господня», знаешь где?
–
Как не знать.
– Мужчина выступил из‑за ее спины и подошел к столу. Он был громадный и сильный, одетый в вареную кожу и черную сталь.
«Солдат?»
–
Скажешь, что нарекаю ее Тиной Ферен. Если так и не вспомнит, кто и что, пусть будет Тиной в честь моей бабки, а коли так, то и фамилию мою пусть носит. Тина Ферен… По‑моему, совсем неплохо!
«Тина Ферен?» – подумала Тина и поняла, что так оно и есть: это было ее имя.
