Макс Мах – Игра в умолчания (страница 16)
– И что придумал?
– Ты‑то откуда знаешь кхоранский язык?
– А можно я промолчу? – спросил Ремт.
– Не хочешь, не говори, но и вопросы тогда не задавай.
– Ты прав, а я не прав, – согласился Ремт.
– Спокойной ночи! – пожелал напарнику ди Крей и повернулся на бок.
5. Двадцать седьмого листобоя 1647 года
«Ох, мне! – сообразил вдруг ди Крей. – И еще раз ох, и так два раза!»
Он понял, как глупо попался, и даже растерялся от осознания той легкости, с какой неведомые враги смогли разгромить отряд, только вчерашним днем выдержавший бой с настоящим Охотником. Разумеется, Виктор не знал, кто «эти кто». Простые грабители, сектанты, которых немало расползлось по Границе, чудовища в облике людей или родственные людям, а потому и не отличающиеся от «человеков» существа. Ему были неведомы их цели, но одно очевидно: не для того людей опаивают кирчей, чтобы оставить в живых. Детали – и следует заметить, немаловажные детали, – оставались неизвестны, но образ действия противника был более чем очевиден. Обычно яды и зелья примешиваются к питью или еде, но крайне редко их подсыпают в бренди, водку или самогон по той простой причине, что растительные яды весьма своеобразно сочетаются со спиртом. Они могут менять цвет и вкус, усиливаться или ослабевать, то есть способны выдать свое присутствие или изменить силу и характер воздействия на жертву. Они ненадежны и непредсказуемы. Все, кроме экстракта Серебристого Латука. Кирча не имеет запаха и вкуса, она бесцветна и не вступает в реакцию со спиртом, растворяясь в нем без остатка. И да, она является великолепным парализующим ядом, захватывающим, но не убивающим человека. Жертва отравления засыпает, но просыпается уже внутри себя, не будучи в силах вырваться из тюрьмы, в которую превратилось ее тело.
«Да, попали так попали…»
Наверняка это неспроста. Кому‑то и для чего‑то они все – или он один – нужны живыми. И предположения на тему «для чего» оказались настолько безрадостными, что ди Крей зубами бы заскрипел, если бы, разумеется, смог. Но он этого сделать не мог, как не имел возможности вообще что‑нибудь сделать. Оставалось ждать развития событий и надеяться, что Ремт, на которого яд наверняка не подействовал, сообразит, что к чему, и вызволит его и остальных из ловушки, в которую они ненароком угодили.
«Ремт… Ремт… Но почему я подумал о девочке, одетой мальчиком? Любопытный вопрос…»
6
Она начала было задремывать, пригревшись под теплым одеялом, как вдруг проснулась от бешеного сердцебиения. Очнулась резко, словно вышибленная из сна ударом под вздох: с заполошно бьющимся сердцем, сбитым прерывистым дыханием и горечью во рту.
«Что?!» – но испуганная мысль лишь мелькнула в голове и сразу же исчезла, буквально выметенная спокойным, чуть хрипловатым голосом.
«Отравление сухим экстрактом Серебристого Латука!»
«Кирча, – вспомнила Тина. – Меня отравили кирчей. В хлебе? – начала она лихорадочно перебирать варианты, одновременно пытаясь выровнять „сбитое“ дыхание. – В мясе? В самогоне! Черт и все его блудницы!»
Она не знала, чей голос помог ей понять происходящее, но думать об этом было некогда, да и незачем пока. Голос не только открыл перед Тиной проблему, он подсказал и решение.
– Глиф! – тихонько позвала она, но там, где под одеялом устроилась на ночлег крохотная великанша, было тихо – девочка спала.
«Черт!»
– Ада! – выдавила из себя Тина, преодолевая накатывающую слабость. – Ада!
Но дама Адель молчала, хотя обычно была чрезвычайно чувствительна к такого рода призывам.
– Ада! Глиф! Глиф! Глиф! Глиф!
– Что есть такое бысть?! – раздалось вдруг из‑под одеяла.
– Тревога!
– Война? Пожар? Холера? – встревожилась «Дюймовочка».
– Меня отравили! – Язык с трудом ворочался в пересохшем рту, губы онемели.
– Кто? Где? Убить есть всех которых на! – Пигалица вылезла на подушку и огляделась. Личико у нее было бледное, глаза сверкали, бровки гневно нахмурены.
– Не надо… у…бивать… – Говорить становилось все труднее, но Тина уже поняла, что никто на помощь не придет. – В моем… ме… меш…ке… по…ня…ла?
– Мешок? Короб? Сидор?
– Да…
– Понять, идти, искать. – Крошка соскочила с подушки, съехала по краю одеяла вниз и исчезла из поля зрения.
– Есть, нашесть! – счастливо сообщил тоненький голосок через минуту. – Что есть бысть?
– Ко…
«Черт! Чрево и зад! – Язык отказывался повиноваться, а время уходило. Неумолимо. Прямо в вечность. – Раком вас всех! В рот и в зад!»
– Ко…ро…боч…ка…из…под…ле…ден…цов. – Она все‑таки заставила себя говорить. – Фу… фунт…ик… тре…у…г… – Ей показалось, что она уже умерла: перед глазами стоял кровавый мрак, и она совершенно не ощущала своего тела. Голос Тины звучал словно бы в безвременье Чистилища, где‑то там, за гранью жизни и смерти.
– З…зе…рна… од…но…по…д…я…з…ы…
7
– Хреново‑то как! – Адель аллер’Рипп вдохнула со свистом и хрипом и зашлась в приступе кашля. – Како… го идола?!
Она села на постели, выплюнула на пол комок густой слизи, забивавшей ей горло, и натужно вдохнула новую порцию воздуха.
– Если хотите жить, – сказал где‑то рядом знакомый, но тоже как бы охрипший от простуды голос, – то вам следует действовать чуть быстрее.
Оказывается, Тина стояла посередине комнаты. Она была босиком, в сомнительной длины ночной рубашке и держала трофейный тесак в правой руке и длинный нож, соответственно, в левой. Выглядела девушка неважнецки, и это еще мягко сказано, но Ада представила себе, как выглядит сама, и не стала удивляться. Она кое‑как слезла с кровати, порадовавшись мимоходом, что не нашла давеча в себе сил раздеться и сняла одни лишь сапоги. Добравшись – в три приема – до меча, она вытащила кошкодер из ножен и снова взглянула на Тину.
– С кем воюем? – спросила она, начиная оживать.
– Не знаю, – ответила девушка, непроизвольно зевнув. – Нас отравили давеча кирчом… в водке!
– Гребаные ублюдки! И не воздевай брови, детка, я знаю, что ты уже слышала все эти слова.
– И многие другие, – не стала спорить Тина.
– Как тебе удалось? – вопрос напрашивался.
– Не знаю, – покачала головой Тина. – Кажется, на меня яд подействовал позже и слабее, чем на вас. Может быть, я пила меньше…
– Возможно, – согласилась дама‑наставница, вспомнив, сколько выпила сама. – А потом?
– У меня есть сушеные ягоды Ночной Красавицы.