Макс Мах – Дуэт в интерьере или Он, Она и Все Остальные (страница 6)
— Это все, что ты можешь сказать? – устало спросила ее мать.
- Дело не в словах, - возразил мужчина, - а в той ситуации, которая сложилась при Дворе. Сейчас я практически лишен влияния. Мои слова ничего для него не значат. Собака лает, ветер носит…
- Все так плохо? – спросила Мария, голос ее звучал напряженно, и было похоже, что она вот-вот заплачет.
- Он превратил меня в изгоя… - нехотя, признал мужчина.
— Значит, ты женишься на этой женщине?
- Все к тому идет.
Мужчина явно находился в угнетенном состоянии. Его переполняли чувства, но доминирующим, по всем признакам, было чувство отчаяния. Впрочем, его голос при этом не дрожал.
- Женись! – Слезы неожиданно исчезли из голоса Марии, и он зазвучал решительней некуда. – Но знай, это последняя наша встреча. Про дочь можешь забыть. Я вычеркиваю тебя из ее жизни. Из своей тоже. Тебя не было. Отец Зои неизвестен и никогда не станет ей известен.
- Геннегау…
- А ты думал, будет иначе? – жестко ответила женщина, настроение которой изменилось самым кардинальным образом. – Даже если отец лишит меня права наследования, ничего не изменится. Я родилась Геннегау и умру Геннегау. Зои тоже Геннегау. И тебя в ней не будет. Она будет Геннегау, а твое имя пусть носят всякие недоноски!
- Ты жестока.
- А ты сама доброта, разве нет?
- Мария, ты знаешь мои обстоятельства, - попытался он ей что-то объяснить, - мне просто ничего другого не остается!
- Обычные отговорки! Ты или мужчина, или нет. Если мужчина, делай, что должно и не думай о последствиях, - Мария, словно стала кем-то другим, из ее голоса исчезла мягкость, не было в нем и сочувствия, как не было теперь и любви. – Это, друг мой, касается нас обеих, и ее, и меня. Для одной из нас ты должен быть мужчиной, для другой – отцом. Но, если нет, то нет. Ты должен исчезнуть из нашей жизни раз и навсегда.
— Это не вопрос выбора! – возразил мужчина, сейчас в его голосе звучало что-то куда сильнее простого отчаяния.
- Ошибаешься, - не согласилась с ним Мария. – Выбор есть всегда. Не всегда у людей есть смелость признать, что это их выбор. И кстати, это не я такая умная. Это мой отец сказал, а он, как ты знаешь, слов на ветер не бросает.
- Если он вмешается…
- Не вмешается, - отрезала Мария, - а тебе не к лицу праздновать труса. Впрочем, а мужчина ли ты?
- Я не…
- Ты «не», - горько усмехнулась Мария. – Ты «не», и этим все сказано. Но, знаешь, спасибо!
- За что? – не понял ее мужчина.
- У меня есть дочь и нет иллюзий, - объяснила женщина. – Ты лишил меня иллюзий! Была дурой, признаю. Но больше не буду. И морочить себе голову не позволю. Нет, значит, нет. Иди, женись, делай, что хочешь. Меня это больше не касается. Просто забудь мое имя и живи дальше!
- Но так нельзя! – вскрикнул мужчина, расстроенный ее словами. – Откуда этот максимализм? Почему нельзя найти компромисс?!
- Компромисса не будет! – отрезала Мария. – Во всяком случае, такого компромисса, какой ты подразумеваешь. Я твоей тайной любовницей не буду. Не тайной фавориткой, тоже быть не хочу. И давай закончим этот бесполезный разговор. Уходи, тебе здесь больше не рады!
Несколько первых лет, проведенных им в горах Бергланда, Герт считал себя кем-то вроде Маугли или Робинзона Крузе. Он жил один «
Мастер Лунделль разводил свиней и растил для них корма, - кукурузу, брюкву, свеклу и картофель, - и в его обширном хозяйстве батрачили не только дети, переданные на его попечение социальной службой, но и его собственные дети и племянники с племянницами. Работа была физически тяжелой, еда скудной, а наказания «за лень» и «неподчинение» жестокими. Своих детей фермер кормил и одевал чуть лучше, зато на «приемных» экономил везде, где только возможно. На еде, на одежде, на продолжительности рабочего дня, то есть, практически на всем, что представляло для Герта хоть какой-нибудь жизненный интерес. Так что да, он спал на полу на охапке сена, застеленной дерюгой, питался впроголодь и одевался в обноски. Но и этого мало. Поскольку Герт был крупным и физически развитым мальчиком, мастер Лунделль заставлял его выполнять по-настоящему тяжелую взрослую работу, ну, а поскольку паренек отличался упрямой несговорчивостью и взрывным характером, то и наказания он получал чаще других. Розги, лишение еды и ночевка на холоде в подвальной каморке, расположенной рядом с ледником, должны были «вправить ему мозги», но привели к совершенно иному результату.
Герт был сиротой. Во всяком случае, он ничего не помнил о своей семье. Зато в его памяти хранились многочисленные воспоминания о домах призрения и сиротских приютах, в которых он провел свое детство. И, начиная с трехлетнего возраста, когда он совершил свой первый побег, Герт привык думать, что его никто и нигде не удержит, если он сам не захочет остаться. Впрочем, такого места, где бы ему было хорошо, он не нашел ни разу. Приюты и работные дома – все они были подобием детской тюрьмы. Про тюрьмы и колонии много рассказывали успевшие отсидеть подростки, с которыми он водил дружбу в то время, когда, сбежав из очередного «учреждения», переходил на нелегальное положение. Однако жизнь беспризорника, ночующего на чердаках и в подвалах заброшенных домов, ему тоже не нравилась. Голодно, холодно и опасно, да и не слишком вольно. Там, в этом мире криминального дна, беспризорного ребенка легко могли убить или покалечить по самой незначительной причине, ну или использовать «по назначению». В этом смысле разницы между мальчиками и девочками практически не было. Разве что у девчонок, как говорили урки, было на одну дырку больше. Герт много чего видел во время своих беспризорных странствий, и быстро понял, что это не для него. Оттого, возможно, нигде не задерживался дольше, чем на пару дней, и, если уж припекало по-настоящему, попросту сдавался полицейским и снова оказывался в каком-нибудь приюте. Там, конечно, тоже водились любители «свежего мясца», но в приюте страдали в основном именно девочки, а из мальчиков рисковали своей задницей одни лишь красавчики. Герд красавцем не был, - в том смысле, что не херувим, - и, кроме того, в любом месте за ним быстро закреплялась слава сумасшедшего, который чуть что может пырнуть ножом. А ножи он умел делать буквально из всего, что под руку попадет. Особенно, легко было изготовить оружие из осколков стекла. Их и найти проще, и обрабатывать несложно: заострил лезвие-скол, обмотал «рукоять» тряпкой, и готово. В общем, Герт умел выживать и не боялся убегать, даже если бежать, казалось бы, некуда.
С фермы мастера Лунделля бежать можно было только в горы. На единственной дороге, соединявшей ферму с остальным цивилизованным миром, поймать беглеца было проще простого. Во всяком случае, в первые сутки-двое, когда ему негде спрятаться и пересидеть погоню. В особенности, если беглеца ищут с собаками, а собаки у мастера Лунделля имелись. Поэтому Герт решил идти, ориентируясь по солнцу, через отроги гор в направлении на юг, где в нескольких днях пути должен был находиться городок, называвшийся Аксбургом и знаменитый тем, что в нем находилась железнодорожная станция. Там ходили поезда, а где поезда, там и свобода. Однако не вышло. Вернее, убежать-то он убежал, но совсем не туда, куда собирался.
Лунделль оказался умнее или, скорее, опытнее, чем думал Герт, и, не найдя следов беглеца на дороге, отправился за ним в горы. Псы взяли след, и, фермер, разумеется, знавший эту местность куда лучше Герта, перехватил его уже на следующий день. Прошел коротким путем и, опередив, встретил на переправе через горный поток. Знал сукин сын, что речку, где попадя, не перейдешь, и перехватил беглеца в том единственном месте, которое Герт нашел после трех часов безуспешных поисков выше по течению. Не учел мастер Лунделль лишь одного: «силы желания» обрести свободу, помноженную на открывшийся по такому случаю Дар. Впрочем, там и тогда, Герт ничего не знал ни о магии, ни о Даре. Он просто захотел оказаться так далеко от хозяина фермы, как только возможно, и тут же потерял сознание от волны жара, прокатившейся по его телу. А когда все-таки очухался, нашел себя именно что «посередине нигде».