Макс Коллинз – Агата и тьма (страница 3)

«В такой-то и такой-то день, – говорилось в привычных показаниях, – я получил столько-то емкостей от сэра Бернарда Спилсбери»…

Спилсбери повернул к Гриноу свое печальное артистическое лицо.

– Вы сделали фотографии?

– Да, один из моих людей сделал.

– Тогда я сейчас расстегну на ней блузку и, может быть, мне будет нужно удалить или расстегнуть нижнее белье. Пожалуйста, перекройте вход, чтобы нас не прервали.

Инспектор так и сделал.

Наконец Спилсбери со вздохом поднялся на ноги и снял резиновые перчатки. Указывая на тело, чья довольно пышная грудь была теперь открыта, хотя патологоанатом почти заслонил Гриноу обзор, он произнес:

– Я бы попросил сделать еще несколько снимков.

Полисмен распорядился об этом, и в тесном помещении сработали вспышки, заливая труп белым светом.

Затем следователь и патологоанатом снова остались одни, и с согласия Гриноу Спилсбери взял образец песка из лопнувшего мешка, а разбросанные предметы из сумочки жертвы по одному поместил в плотные конверты. Все эти потенциальные улики исчезли в глубине его саквояжа.

Записей сэр Бернард не делал. Полагаясь на остроту своего восприятия, он предпочитал не отвлекаться на заметки, которые делал позднее – порой спустя несколько дней. Гриноу это не тревожило: он знал, что Спилсбери ни одной чертовой детальки не забудет.

– Шелковый шарф я предоставлю забрать вам, инспектор.

– Ладно.

– Обязательно сфотографируйте узел, прежде чем его развяжут.

– Конечно.

Спилсбери, успевший убрать перчатки в свой саквояж фокусника, выпрямился и сунул руки в карманы, как всегда делал, закончив осмотр.

– Задушили, конечно, – сказал он. – Но вы и сами поняли.

– Предпочитаю услышать это от вас, доктор.

– Судя по следам на шее… – Спилсбери вынул левую руку из кармана и поднял ее в движении, демонстрируя сказанное, – …полагаю, что напавший был мужчиной-левшой.

– Вы исключаете в качестве нападавшей женщину?

– Это маловероятно. Действовал сильный человек, скорее всего мужчина. С другой стороны, несмотря на беспорядок в одежде, я не вижу следов изнасилования или сексуальных домогательств. Но это, конечно, покажет вскрытие.

– Конечно.

Спилсбери кивком указал на тело.

– Обратите внимание на синяки на груди… Посмотрите ближе.

Гриноу послушался – и поморщился.

– Господи…

– По-видимому, он встал коленями на грудь, не давая двигаться, пока душил.

Полицейский покачал головой:

– Какие же на свете есть мерзавцы, доктор.

– Безусловно… Вы думаете о том же, о чем думаю я?

Спилсбери тоже побывал на месте убийства в Хэмпстеде.

– Можно ли нам предположить такое? – спросил Гриноу.

– Та, другая женщина, Мэйпл Черч, – откликнулся Спилсбери (его собеседник нисколько не удивился тому, что он вспомнил имя), – тоже была задушена и ограблена. Но в том случае имел место половой акт.

– Но не изнасилование.

Спилсбери кивнул:

– По крайней мере, никаких признаков изнасилования не было. Однако половые сношения имели место – возможно, с согласия молодой особы.

«Возможно» было преуменьшением, даже для Спилсбери. Мэйпл Черч занималась проституцией в Сохо. За несколько часов до смерти она разговаривала с возможными дундуками (так лондонские дамы называли своих клиентов) неподалеку от места, где вскоре обнаружили ее тело. Несколько военнослужащих оказались поблизости, среди них были американские солдаты.

– Не думаю, чтобы подозреваемые сами к нам явились, – заметил Спилсбери, балансируя на грани такта и сарказма.

– Да, сэр, в том деле мы не продвинулись. При таком количестве военных в городе это иногда трудно, а то и невозможно… Но если бы у нас был парнишка, который охотится за шлюшками, то эта женщина… – Он кивком указал на жертву со строгими чертами лица, – …вряд ли к ним относится. Она достаточно интересна, но старовата для такого дела.

– Это была респектабельная женщина, – отозвался Спилсбери, соглашаясь с этим доводом довольно небрежно, – ее одежда об этом свидетельствует… Но при затемнении женщина, идущая по улице… и, как вы верно сказали, интересная…

– Он вполне мог принять ее за проститутку.

Спилсбери отрывисто кивнул:

– Но два убийства – еще не Потрошитель.

– Да. Это могут быть отдельные эпизоды. Грабитель отвлекся…

– Я бы сказал, увлекся, – сказал патологоанатом, снова изображая удушение. – Не хотелось бы думать, что вместо тумана Уайтчепела у нас выступает затемнение.

Гриноу невесело хохотнул:

– Я именно там начинал, знаете ли.

Спилсбери пристально посмотрел на инспектора, словно только заметил его присутствие:

– Как это, инспектор?

– Кинг-Дэвид-лейн, Шэдвелл, Уайтчепел. Там я начинал службу в двадцатых. Где Потрошитель потрошил.

– Хочется надеяться, мы не получим еще одного.

– Я с вами солидарен. А если да… хочется надеяться, что он не американец.

У Спилсбери расширились зрачки и раздулись ноздри.

– Ох… только этого нам сейчас и не хватало.

С начала года приток американских солдат стал весьма значителен – и между приезжими и местными возникла напряженность. В последнее время появилась фраза: «Американцы слишком богатые, слишком сексуально озабоченные, и их слишком много». По слухам, Министерство внутренних дел готовило кампанию, дабы убедить британских граждан не видеть в американцах разбалованных заносчивых чудовищ, постоянно жующих жвачку.

Гриноу очень сомневался в том, что американский Джек-Потрошитель пойдет такой кампании на пользу.

Спилсбери собрал свой саквояж (прикасаться к нему не дозволялось никому, и доктор награждал пугающе недобрым взглядом любого, кто смел коснуться на месте преступления даже его собственного рукава) и отбыл: «Армстронг-Сиддли» растворился в утреннем снегопаде.

Гриноу вскоре очутился на улице. Краснощекий полисмен из следственной команды (хоть они и могли считаться элитой, но не получали надбавки в пять шиллингов за износ одежды) бежал к нему, держа дамскую сумочку.

– Шеф! – позвал его коп. – Гляньте-ка!

– Она тебе очень идет, Альберт.

Немного растолстевший Альберт запыхался: дыхание его в прохладном воздухе собиралось облачками пара.

– Вы перестанете надо мной шутить, когда услышите, что это такое, шеф.

– Это сумочка нашей жертвы.

– Прям в чертову точку, шеф. Нашел на мусорном баке в переулке, вон там, ага. Кажется, мы знаем, кто такая наша неудачливая постоялица из убежища.

– Ее фамилия Гамильтон.