Макс Гудвин – Я – борец 3 (страница 5)
Кафе не пустовало, и, пройдя к свободному столику, я наконец-то сел и сделал свой первый укус беляша в этой жизни – и мир сузился до хруста теста, взрывающегося горячим соком. Пускай жир – не самое полезное, но молодость всё прощает, даже злоупотребление жирами. И я глубже впивался зубами в эту благодать. Каждая складка фарша, каждая хрустящая прожилка теста казались даром небес. Голод отступал волнами – сначала дрожь в пальцах утихла, потом разжались сведённые мышцы живота, наконец тепло разлилось по всему телу, как глоток коньяка.
– Спасибо вам большое, – выдохнул я, возвращая пустой поднос, – словно заново родился.
Она рассмеялась – звонко, по-молодому, и я вдруг заметил, как преображается её лицо, когда она смеётся: глаза превращаются в узкие щёлочки, а морщинки становятся лучиками.
– Видать, правда с голоду помирал, – сказала она.
– Ну так, набегал аппетит.
И пока она говорила, я разглядел, как аккуратно подведены её брови – тонко, почти незаметно, но с явным старанием. И как на шее болтается тоненькая цепочка с крохотным кулончиком – возможно, единственная роскошь, которую она могла себе позволить.
Зеленоватая бутылка «Буратино» сверкала в косых лучах солнца. Я взял её с собой, чтобы пить в пути, ощущая, как еда превращается в энергию, в ясность мысли. Где-то там, за стёклами кафе, через пару дней меня ждало дело «Кобры», но сейчас, с полным желудком, под добродушный взгляд профессионала от торговли, мир казался… исправимым.
Я свернул с набережной, оставив за спиной блеск речной воды, и углубился в городские переулки. Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены домов в медовые тона. Тени удлинялись, сливаясь в узоры на асфальте. Где-то вдалеке за спиной кричали чайки, их голоса смешивались с далёким постукиванием трамвайных колёс (видимо, идущим из Саратова в Энгельс по мосту через Волгу) и смехом детей, игравших во дворах.
А я тем временем набрел на что-то интересное – на огороженную территорию парка «Липки». Он встретил меня кованым забором, видать, ещё дореволюционным, распахнутыми воротами с такой же кованой аркой. С правой стороны было написано: «Парк культуры и отдыха «Липки». Режим работы: с 7:30 до 22:00». Люди входили и выходили из этих самых ворот: парочками, семьями с детьми. И я решил, что одиночки, вроде меня, тоже должны иметь шанс прикоснуться к культуре Саратова. Отпив из бутылки, я направился к воротам.
Я неспешно гулял по тропинкам парка. Были тут и «главные» улицы, вдоль которых размещались торговые лоточки: сахарная вата, мороженое, лимонад, выпечка. Мне после беляшей ничего не хотелось, но, глазея по сторонам, я заметил, что из деревьев тут не только обозначенные в названии липки, но и другие представители флоры. Встретились мне и два фонтана, а также кусты, подстриженные в виде Кремля с тремя башнями у юго-восточного выхода – напротив пожарной части и Дома офицеров. В главной башне зелёного Кремля показывали время часы, очень похожие на куранты. Возле других двух башен стояли памятники вождям социализма: слева – Ленину, справа – Сталину. Под вождями красовались большие буквы «СССР», а между второй и третьей башнями располагался цветущий герб Союза. Ничего не имею против, и, отхлебнув «Буратино», я продолжил свою прогулку.
Всю дорогу меня сопровождал шелест листвы и слабый, но различимый звук гитары. Мелодия была простой, даже бренчащей, но в ней чувствовалась искренность – кто-то перебирал струны куда лучше, чем это делаю я. Оторвавшись от очередного монумента (на этот раз камня с надписью «Сад "Липки" основан в 1924 году»), я пошёл на звук. И вскоре увидел их.
Под раскидистым дубом, на потёртом пледе, сидели пятеро: трое парней и две девушки. Их одежда кричала о бунте против окружающей серости: потёртые джинсы с заплатками, кожаные куртки с заклёпками, яркие банданы на головах. Один из парней – худой и длинноволосый, с острым подбородком и хищным профилем – наигрывал на гитаре что-то блюзовое. Его пальцы скользили по грифу небрежно, но точно – видно было, что играет он давно. Рядом с ним сидела девушка с короткими, выкрашенными в рыжий цвет волосами. Она курила самокрутку, выпуская кольца дыма, и подпевала хрипловатым голосом:
«А за окном дождь стучит по крыше, и кто-то снова твердит про “должен”…»
Её сосед – коренастый парень в тельняшке и голубом берете – отбивал ритм на коленях, а второй, с кудрявой шевелюрой и бородкой, лениво раскачивался в такт. Последняя девушка – хрупкая, почти прозрачная, с огромными серыми глазами – сидела, обхватив колени, и смотрела куда-то вдаль, будто видела то, что остальным было не дано. Странная компания. Ниферы, вроде, а десантура с ними сидит…
Я остановился в тени, облокотившись на дерево, но гитарист поднял голову и кивнул:
– Привет, друг! Чего встал? Подходи, садись!
– Привет, ребят, да я так – послушать, – улыбнулся я.
– Подходи, только если не будешь молчать, как рыба, – усмехнулась рыжая. – Мы тут не концерт даём, а делимся.
– Кайфово получается делиться, – я присел на край пледа. – А что за песня?
– Это «Пикник», – ответил гитарист. – Ленинградские музыканты. Песня про то, как все вокруг знают, как тебе жить, а ты сам – нет.
Кудрявый фыркнул:
– То есть про обычный вторник.
Рыжая затянулась и протянула самокрутку мне:
– Держи, раз уж ты с нами.
Я улыбнулся широко и добродушно. Дым казался крепким, терпким, с привкусом мяты. Не тот вкус, который должны курить хиппари. И я, конечно же, отказался:
– Мама говорит: «Кто не курит и не пьёт, ровно дышит – сильно бьёт».
– Крутая мама, – перехватил сигаретку десант и затянулся, видя мой значок разрядника.
– Это ещё цветочки, – засмеялась она. – Вот вечером у Театральной можно что помощнее достать, будет вообще отрыв башки, если деньги есть…
– На фиг парня раззадориваешь, – выдал коренастый. – Не видишь – на спорте чел.
Гитарист снова заиграл другую песню другой группы, и на этот раз запела хрупкая девушка. Её голос был тихим, но пронзительным, будто тонкое лезвие:
– Ребят, – оборвал я музыкантов. – Давайте без политических, а?
– А что, боишься, что комсомольский билет отберут? – спросила у меня рыжая девушка.
– Боюсь, что автор этой песни не ценит то, что ему дал флаг нашей страны. И на вашем месте я бы задумался, прежде чем петь песни тех, у кого «трусы пахнут плесенью». Потому что он, видимо, не только яйца не моет, но и рот не полощет. Или полощет, но теми же руками и той же водой.
– Ты чё, гопарь? Тебя сюда так-то никто не приглашал! – вступился за рыжую гитарист.
– Привет, друг, чего встал – подходи, садись. Твои слова? – спросил я, поднимаясь и вставая напротив компании.
– Слышь, тебя нормально, по-человечески пригласили, а ты бычишь! – первым встал десант и шагнул ко мне, чтобы быть напротив максимально близко.
Вот так оно и бывает: Девушка хрень всякую поёт, а драться будут пацаны – альфа-мэн и сигма-бой.
– У тебя слева на берете что – флаг красный или «трусы, пахнущие плесенью»?! – повысил я тон.
– Чё ты про флаг знаешь, салага?! Ты знаешь, что я в армии с такими, как ты, делал?! – спросил он, нависая надо мной.
– Надеюсь, по обоюдному согласию и все получали удовольствие? – спросил я.
И я ударил первым – коротким правым в горло. Сильно, но не смертельно.
– Встать! – скомандовал я рыком. – Второго предупреждения не будет! Тебе, хипарь, я твою гитару на голову надену. А тебе, рыжая, твои сигареты в ухо запихаю, чтобы за словами следила, когда с незнакомыми людьми разговариваешь.
– Ничего мы… – начала рыжая, но я взял гитариста за волосы и просто поднял на ноги. Вслед за ним поднялись и его друзья.
– Слушайте сюда. Мы с вами – один народ, вы и я. Я тоже люблю музыку и посиделки под деревьями. Но зарубите себе на носу (пока вам для этого их не переломали): никто и никогда не имеет права так говорить о флаге! Даже если он служил и кого-то тут «трахнуть» хочет. – Я выдохнул, подопнув бывшего служивого. – Это понятно?
– А, сука… да. Больно, – проскрипел гитарист.
– Не больнее, чем мне это всё слушать. Сейчас забрали этого полосатого и учесали отсюда! – отдал я последнюю команду, в глубине души надеясь, что не придётся подпинывать дуралеев. Они, возможно, ребята и неплохие (один, вон, вообще служил), но отсутствие у них базовых ценностей в будущем повлечёт много-много бед.