Макс Гордон – Холодный берег (страница 2)
Работа напрягает мышцы до хруста в суставах, но изгоняет дурные мысли из головы. А непогода, как вирус, выискивает пороки и цепляет разум за больные места. В непогоду вспоминаются былые обиды или оброненные не к месту злые слова. Люди лечат подобное – подобным, и, чтобы охладить душу, глотают самогон.
В замкнутом мире, да в тесном пространстве, спиртное подбрасывает веток в огонь. Здесь некуда бежать от собственных мыслей. Недобрый взгляд или ненужное слово, и разгорается пламя забытых ссор. Здесь нет милиции, здесь свои законы – кто выжил, тот и останется прав. Ибо сила становится единственным голосом, а молчание воспринимают, как признак вины.
Вечером, в последний день уходящей осени, к отцу Валерию врывается мальчуган. Ваньке десять, невысокий и щуплый, как девица, даже в отцовской фуфайке выглядит очень худым. Забежал в избу, остановился у порога, тяжело дышит, пытается дверь закрыть.
Снаружи вьюга, у Ваньки сил не хватает. Отец Валерий помогает захлопнуть дверь. Мальчишка смотрит на него, в глазах тревога, дыхание сбилось, пытается руками рассказать. За спину указывает, оживленно жестикулирует, похоже на то, что кто-то лежит.
- Чего пришел? – спрашивает отец Валерий, а сам засовывает ноги в валенки.
- Батюшка, батюшка, там в соседнем доме у дяди Семена нож в животе!
- Вот беда! А за доктором посылали? – спрашивает батюшка, накидывая тулуп.
Пальцы дрожат, пуговицы выскакивают из петель, но хуже мысли, явившиеся в суете. В забытом поселке нет своего доктора, есть только фельдшер, что служит в тюрьме. Степан Матвеевич свое дело знает и крови не боится, уж насмотрелся ее. Но если его не окажется на месте…
Последнее батюшка не успевает додумать, его неожиданно обрывает Иван.
- Доктор пришел. Перевязал дядьку Сеню. А позже велел за вами бежать.
Осталось застегнуть последнюю пуговицу, но, услышав последнее, она вырывается из петли.
– Господи помилуй, - шепчет святой отец и, схватив шапку, выходит в метель.
Ванька бежит впереди. Через десять шагов оборачивается – не отстал ли батюшка, не сбежал ли домой? А сзади, пошатываясь, идет отец Валерий и шепчет молитву. Ему двадцать шесть.
В деревянной избе, что предпоследняя к лесу, пахнет самогоном, светло и тепло. На грязном полу хрустят глиняные осколки, в углу на кровати лежит человек. В другом углу на деревянной скамейке, прислонившись спиной к кирпичной печи, тихо всхлипывает немолодая и неухоженная женщина.
На женщине грязный, нестиранный платок, залатанный халат с прожженными рукавами Лицо человека, лежащего на кровати, застилает густая, поседевшая борода. Тело по подбородок накрыто простынями, в глазах застыли надежда, страх и боль.
Над больным возвышается Степан Матвеевич. Лицо спокойное, для него уже все решено. Фельдшер многозначительно пожимает плечами – мол, тут уже ничем не помочь. Мужик пытается повернуться на бок, отчего из груди вырывается стон. Глаза смотрят на стол, на початую бутылку.
- Можно? – одними губами шепчет он.
Фельдшер думает и снова пожимает плечами – мол, хуже не будет. Женщина вскакивает, хватает бутылку, и едва не бегом несет мужику. Протягивает мужу, на лице обожание, а на правом предплечье блестит свежий синяк.
- Пей, мой хороший, - она гладит мужа, пока тот прикладывает бутылку к губам. – Пей, мой ласковый, - шепчет женщина.
Священник и фельдшер оставляют их вдвоем. Степан Матвеевич отводит отца Валерия в дальний угол, где они могут перекинуться парой коротких слов.
- Выпил. Поссорились. Решил топором погонять свою бабу, - шепчет фельдшер. – А она в кои-то веки дала отпор. - Оба оборачиваются, смотрят на супругов. Из раскрытой печи дышит жар. В зрачках пляшет пламя, боль, надежда, тревога. Никто из их не собирался умирать.
«Грешен человек» - думает отец Валерий, - «не ценит жизнь, когда она есть. А потом цепляется за остатки жизни, которая вытекает прямо на глазах. Ненужные слова и ненужная ссора, а теперь уже ничего не вернуть». – Морфин остался? – спрашивает он у фельдшера.
Степан Матвеевич качает головой. Сзади слышен стон, оба оборачиваются. Мужчина охает, тяжело дышит, хватается за живот. Женщина в испуге оборачивается к фельдшеру, а тот, практически не мигая, продолжает смотреть на святого отца.
Медленно, на негнущихся ногах отец Валерий возвращается к кровати, чувствует запах крови, запах смерти и запах кишок. Женщина рыдает, мужчина вновь стонет, и оба с мольбой глядят на него. Как будто он фельдшер, а не Степан Матвеевич. Как будто морфий должен быть у него.
У отца Валерия нет ничего, кроме молитвы. И он догадывается, это единственное, что есть у других. Мужчина стонет, женщина рыдает – «господи, чем-я-то могу помочь?». В глазах умирающего ужас, он из последних сил цепляется за остатки жизни, и с надеждой смотрит на святого отца.
- Отче наш, - читает отец Валерий – больше не для умирающего, дабы утешить себя. – Да придет Царствие Твое, да будет Воля Твоя».
Молитва помогла, она всегда помогает. Умирающий хватает воздух открытым ртом и шепчет за священником хриплым голосом, - хлеб наш насущный, - глаза закрываются, одна рука комкает простыню. Другая до боли впивается в локоть священника, тот не обращает внимание на пронзающую боль.
- Царство, и сила, и слава, - продолжает читать святой отец.
- Ныне и присно, - голос мужчины становится тихим, на губах кровавая пена, в груди обрывается хрип.
- И во веки веков. Аминь, - заканчивает одинокий голос святого отца. Он убирает руки усопшего, складывает их на впалой груди. Прикрывает веки онемевшими пальцами, накрывает голову грязной простыней. Он поднимается и, ни на кого не глядя, молча выходит на мороз из избы. Ему двадцать шесть, а спина ссутулена, словно у древнего старика.
К середине декабря морозы крепчают, столбик термометра замерзает на отметке минус тридцать семь. Поселковых не пугают такие морозы. Выходят только по крайней нужде, двигаются быстро, экономят дыхание. Отец Валерий к таким морозам не привык.
Стоит выйти на улицу, бронхи тут же заходятся в кашле, кажется, что воздух сгустился вокруг головы. Даже тень на снегу становится гуще, и это только начало зимы. На день памяти святителя Николая воздух остывает до минус сорока трех.
Местные турухановцы видали и не такое. Мужики надевают все рубахи и свитера, пихают газеты под латанные телогрейки. Отец Валерий подпоясывает тулуп, тяжелый от времени и въевшегося мороза. Ноги в валенках обмотаны мешковиной, плотной и колючей, как сибирская жизнь.
От хижины до церкви не больше двухсот шагов, но и это расстояние пройти не просто. Горло обдирает лютый мороз, лезет в ноздри костлявыми пальцами. От ветра и мороза начинают слезиться глаза, влага застывает, не успев просохнуть.
«Сколько уже прошел? Сорок? Пятьдесят шагов?» - он трет глаза огрубевшими рукавицами, но все одно – дороги не видать. Валенок цепляется за сугроб и едва не слетает с ноги, благочинный отец падает на землю. «Неужто заблудился? Засмеют, если помру!» - но отцу Валерию сейчас не до смеха.
Нитки рукавиц царапают веки, но ему удается протереть глаза. Зрение возвращается на считанные минуты. Слева стоит церквушка, по правую руку открывается вид с холма – внизу, от реки, одинокий мужик тащит воду. На плече коромысла, на поясе топор - «оно ж конечно, по-другому до воды не добраться».
Отец Валерий встает, отряхивает снег, но не идет к церквушке, стоит на месте. Через несколько минут мужик появляется на холме, согнутый под ведрами и подгоняемый ветром. Мужик идет ближе, поднимает лицо – «да это не мужик, это сестра Анна».
Женщина одета в ватные штаны, в безразмерную телогрейку и мужицкую ушанку. Под фуфайкой видны многочисленные свитера, отчего фигура утратила женственность. Отец Валерий знает, что Анна послушница, а не сестра, но не может о ней думать, как о простой послушнице.
- Подождите, я помогу, - спохватывается святой отец.
Анна оборачивается, на лице улыбка. «Она улыбается, да в такой-то мороз!» - думает отец Валерий и стыдится за былую слабость. – Мне Бог помогает, - отвечает она, все с той же улыбкой и без тени сарказма. Послушница удаляется, а священник стоит, пытаясь понять, но не в силах осмыслить.
За холмом зеки рубят лес, в морозном воздухе эхо ударов разносится на многие километры. По звуку кажется, что удары топора приходятся не по древесине, а в металлический остов. Отец Валерий на минуту закрывает глаза и чудится, будто слышен звон церковного колокола.
Казалось, что хуже быть не может, но к концу декабря температура падает до минус сорока восьми градусов. От мороза стынет кровь, стынут мысли и стынут сердца. Несколько деревенских пьянчуг замерзают на улице. Но к смертям священник уже привык, беспокоит эпидемия, вспыхнувшая на зоне.
За колючей проволокой начался сыпной тиф, и старуха с косой идет по баракам. Тяжелой поступью, и ночью и днем, она уносит людей, не вглядываясь в души. Не важно сколько дали, и не важно за что, одна за другой пустеют койки.
В бараке номер пять смерть пометила сразу троих - покрасневшие лица и раздутые шеи. И тогда охранники соорудили отдельный барак, сколоченный наспех из полусгнивших бревен. Заключенные прозвали эту времянку «мертвяк», воздвигнутую особняком, в стороне от прочих.
Внутри ничего, кроме голых нар, на которых, скорчившись, валяются люди. Покрытые татуировкой пятен и синяков, больные просят пить, жалуются на жару, проклинают холод. Других, пребывающих в непрерывном бреду, размещают в дальнем конце барака.