Макс Гордон – АД Номер 425 (страница 2)

«Аааааааа», – снова повторился душераздирающий крик, который, казалось, исходил отовсюду. Роман повернулся и посмотрел на выход номер четыреста двадцать пять – снаружи вместо него висела иная табличка: «страдай телом, скорби душой», красовалась непонятная и пугающая надпись. Глянув на ступени, уходящие вниз, мужчина взялся за перила и начал спускаться.

Чужая и тонкая женская рука временами взмывала в воздух и принималась жестикулировать. Не обращая внимание, Ерёмин шел вниз, рассматривая родной и незнакомый город. Перед ним, вне сомнения, раскинулся Санкт-Петербург, но дома и улицы поменяли очертания.

Внизу послышался городской шум, но ни людей, ни машин Роман не видел. Свинцовые облака упирались в крыши домов, казалось, что небо опустилось на город. «Аааааа», – вновь послышался крик, а следом за ним равномерные, скребущие звуки.

Повернувшись на шум, Ерёмин увидел одинокого дворника, который неуклюже ковылял к нему. Походка дворника и раскачивания при ходьбе напоминали неровные движения пингвина, а дерганье головы и хаотичная жестикуляция рук походили на конвульсии ожившего манекена.

Вблизи, с расстояния в несколько шагов, Роман разглядел, из чего состоит манекен в фартуке дворника. Выпирающий пивной живот, который держали слишком тонкие ноги, и почти незаметная маленькая голова, очень похожая на голову младенца. Обе крохотные, детские руки, сжимали метлу и совковую лопату. Ни то, ни другое дворник поднять не мог, и лопата, волочась по асфальту, издавала неприятные скрежещущие звуки.

Дворник остановился напротив него, улыбнулся искренней детской улыбкой, а потом, запрокинув голову вверх, громко завыл – тоскливо и отчаянно. «Аааааа», – этот крик, как игла, пронзил мозг, воздух вокруг Ерёмина начал твердеть и стремительно сгущаться.

«Ыра», – послышался новый звук, обернувшись, Роман увидел приближающуюся блондинку. Женщина, хромающая на ходу, неуклюже подволакивала правую ногу, но быстро пересекла пустынный двор и остановилась в шаге возле Ерёмина. «Ты…ра», – заикаясь произнесла она, и увесистый правый кулак – его же собственный, если вдаваться в подробности – сильно и больно ударил в лицо.

Чувствуя спиной неровности асфальта, Роман смотрел в свинцовые облака. С неба, кружа на холодном ветру, оседали хлопья серого пепла. Пепел забивал ноздри и застилал глаза, которые по-прежнему не желали закрываться. Через несколько секунд стало трудно дышать, сотрясаясь в конвульсиях, Ерёмин задыхался. «Нельзя терять сознание, иначе …», – с этой мыслью мир погрузился во тьму и мозг отключился.

…

Приглушенные голоса и стук колес – было первым, что услышал Ерёмин. Поезд, заходя на крутой поворот, едва не опрокинул задремавшего мужчину. Вцепившись руками в переднее сиденье, Роман резко распахнул глаза, осматриваясь по сторонам и пытаясь отдышаться.

Вокруг него трясся и вибрировал пустой вагон, за окнами тянулось предрассветное небо. Ерёмин потянулся и потер заспанные глаза, все еще прибывая в полуночном кошмаре. Случайно коснувшись подбородка рукой, он замер и болезненно сморщился. На правой скуле наливался огромный синяк, отчего вся челюсть пульсировала болью.

Впереди, через два пустых ряда, привалившись головой к оконному стеклу, сидела девушка со светлыми волосами. «Как такое возможно?», – размышлял Роман, глядя, как блондинка из его кошмара вздрагивает во сне и трясет волосами. Колесо попало на очередной стык, вагон тряхнуло, и девушка проснулась.

Голова девушки – Ерёмин не видел ее лица – оторвалась от окна, и блондинка завизжала. Истеричный, нечеловеческий, душераздирающий крик разрубил тишину пустого вагона. Девушка подняла перед собой обе руки, после чего, успокоившись, глубоко задышала.

«У нее была моя правая рука. Пауки пришили. По ошибке, или незнанию», – подумал Роман, вспоминая свой сон. «Девушку я уже видел в этом вагоне. Мозг запомнил и добавил в сновидение. Но возможно ли, чтобы нам приснился одинаковый кошмар?», – думал Роман, пытаясь разобраться.

Позади послышались приглушенные голоса, позволяя отвлечься от страшных мыслей. Обернувшись, он заметил двоих мужчин, сидящих в дальнем конце вагона. Самому молодому на вид было не больше тридцати, другой, что постарше, выглядел на все девяносто.

– Проснулись, – равнодушно произнес молодой, безразличным взглядом рассматривая Романа.

– Тогда им крепко не повезло. Снова придется пройти по кругу.

Тот, что постарше, с усами и бородой, смотрел отстранённо, но с искренним состраданием. Ни один из мужчин не отвел взгляд, когда к ним повернулся Ерёмин. «Ни стыда, ни совести у людей! Обсуждают, как будто нас нет в вагоне», – подумал Роман, поворачиваясь к блондинке.

– Сами виноваты, – раздалось за спиной. – Не хотят, или не могут смириться с неизбежным.

В разговоре мужчин наступила тишина, потом заговорил тот, который постарше.

– Тоже самое можно сказать и про нас. Оглянись вокруг, в вагоне никого не осталось. Большинство сошли на девятом кругу, а мы только сейчас начали просыпаться.

– Уже не важно, – ответил ему молодой, – раз проснулись, значит нас переведут дальше.

Снова пауза. Роман прислушивался к словам, не хотел, но помимо воли прислушивался. «Какой же бред они несут», – едва не выпалил вслух, но всё-таки сдержался

– Думаешь, там будет лучше? В другом кругу? – в вопросе пожилого прозвучал страх, настолько оглушающий, что Роман вцепился в подлокотники кресла.

– Надеюсь, хуже не будет, – ответил молодой, и снова в разговоре повисла пауза.

Блондинка, сидевшая впереди, обернулась и внимательно посмотрела на Романа. «Она тоже слышала», – понял Ерёмин, наблюдая, как в глазах девушки появляется тревога, а губы искажаются в болезненной улыбке. На секунду их глаза встретились, а потом по вагону разлилась темнота, поезд нырнул в жерло тоннеля.

– Я больше не помню своих родных, – раздалось позади. В словах было столько страдания и слез, что Ерёмин не понял, кому из мужчин принадлежит этот голос. – Помню, как факт, у меня была семья. Но ни лиц, ни имен не могу вспомнить.

– А я вспоминаю предыдущую жизнь, – этот голос, вне сомнений, принадлежал молодому. – Я был женщиной и ненавидел мужчин, – добавил он с нервным смехом.

Разговор прервал громкий и протяжный гудок, поезд вынырнул на открытое пространство. За окнами снова замелькали огни, но, сколько Роман не вглядывался, так и не смог разглядеть, кто или что отбрасывало пятна света. Вагон подрагивал и несся вперед, а Ерёмин пребывал в тревожных мыслях.

– Какой же бред они несут, – прошептал он, и попытался вспомнить свою жизнь, проведенную за пределами вагона. «У меня жена и двое детей», – информация немедленно появилась в памяти, а дальше Рома замер и перестал дышать, ничего, кроме этого, он не смог вспомнить.

Ерёмин находился в поезде Санкт-Петербург – Москва, другие подробности путались и переплетались в сознании. Ни лица жены, ни возраст детей – ничего, как будто все предыдущее случилось не здесь, а в другой, в прошлой жизни. «Не может быть», – подумал Роман, и с трудом поднялся на онемевшие ноги.

Во чтобы то ни стало нужно покинуть душный вагон, выйти в тамбур, ощутить свежий воздух. Неловко перебирая ногами, как пьяный космонавт, Рома двинулся по узкому проходу. Колени подгибались, а руки тряслись, при каждом шаге он хватался за подголовник сиденья. Поравнявшись с рядом, где сидела блондинка, он почувствовал прикосновение холодной ладони. «Это правда?», – спрашивали ее глаза, но Ерёмин не нашелся с ответом.

– Уже скоро, – послышался голос позади, равнодушный, и от этого более зловещий. – Будет больно, – после паузы добавил он.

– В последний раз, – подбодрил второй голос, – а вон и та проклятая фура.

Взявшись за руки, Роман и блондинка смотрели в окно. Подпрыгивая на ухабах, два ярких огня на бешенной скорости приближались к вагону. Пространство вокруг сотряс мощный удар, послышался звон бьющегося стекла и скрежет раздираемого металла. Сознание затопил яркий свет, усиленный нестерпимой агонизирующей болью.

…

Иру разбудил собственный стон. Девушка вздрогнула, и оглядела операционную палату. Бурые стены и ослепительно-белый потолок, все остальное находилось за пределами видимости единственного глаза. Она не чувствовала ни ног, ни рук, у противоположной стены лежал мужчина на подрагивающей больничной каталке. Лицо лежащего загораживали спины двоих врачей, а с каталки свисала рука со знакомым перламутровым маникюром.

Полтергейст

Небольшой деревянный дом из свежего сруба стоит на опушке, подобно острову в море, омываемый волнами бескрайнего леса. В доме есть хозяин. Его сила практически безгранична. Всякий путник, решивший отдохнуть в доме, рискует навсегда в нем остаться. Но кто такой хозяин дома? Кем он был в прошлой жизни? – этого не знает даже он сам.

…

Я мыслю – значит существую! Это стало моим гимном, мои гербом и девизом на протяжении уже… не помню скольких лет. Вообще-то, я теперь много чего не помню. Мысли несут в голову много слов и понятий, все они кажутся родными и значимыми, но я не помню, что они означают, ибо никаких вещей и образов, связанных с ними, более не существует.

Теперь для меня это просто слова. Пустые слова. Порой мне кажется, что слова это все, чем я располагаю. Сперва было слово! – откуда это? – не помню. Беспамятство и пустые слова наполняют свинцом мое тело, сковывают мои руки, чугунными гирями оседают в ногах.