Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 2)

— Телевизор работает с 19:00 до 21:30, — уточнил Евгений. — Показывает один канал — тот, который включают на вахте. Но картинка отличная — не то, что была у вас на карантине. А вот эта лавочка, — Женя указал на первую слева скамейку, — для обиженных. Не дай вам Бог на нее присесть — сразу зашкваритесь!

Напротив пэвээрки был сантехнический блок, состоящий из двух комнат: первая была для умывания и принятия душа, вторая — туалетная. Семь новеньких раковин с сияющими чистотой зеркалами над ними располагались вдоль длинной стены напротив входа. В левом ближнем углу стояла огороженная стеной в высоту человеческого роста и шириной в один кирпич душевая комната на одного купающегося. Пол был покрыт хорошей новой, современной плиткой, а стены — пластиковой евровагонкой. В туалетной комнате и пол, и стены были в плитке; три недавно установленных унитаза были отделены друг от друга зелеными перегородками из толстого металла, а двери в эти кабинки не имели ручек и закрывающих изнутри щеколд. Одна туалетная кабинка стояла отдельно по правой дальней стене и предназначалась для обиженных. Для них же напротив туалетов для мужиков установили умывальник, и только у него они имели право принимать водные процедуры. Между душевой и входом стояла высокая тумбочка, на которой стоял электрический чайник и какие-то коробочки, рядом был испачканный краской стул. Евгений пояснил, что это место приема пищи для обиженных, так как на кормокухню им вход запрещен.

— Да, кстати, в столовой есть тоже несколько столов для обиженных. Вам их покажут. За них тоже садиться не надо! — особенно подчеркнул Соболев. — Да, и мыть туалеты и ванную комнату должны только обиженные! А вот жилку и остальные комнаты — только мужики.

Дальше они прошли в спальное помещение — огромную комнату не менее ста квадратных метров. Семь больших окон по правой от входа стене и два окна на противоположной пропускали достаточно много дневного света. Еще была балконная дверь, за которой находился пожарный выход с металлической лестницей. Деревянный пол из толстой доски, выкрашенной в темно-коричневый цвет; ровные зеленоватые стены и чистый белый потолок с рядом ламп дневного света придавали интерьеру необходимого объема и свежести. Двухэтажные шконки стояли в четыре линии перпендикулярно входу, по одному ряду на правой и на левой стенах и сдвоенным рядом посередине. Аккуратно заправленные в белоснежные наволочки подушки как будто сияли, отражая солнечные лучи, проникавшие из чисто вымытых окон. Рядом с каждой кроватью находилась тумбочка, которую делили пополам жители первого и второго ярусов. На спинках каждой шконки в ногах висела карточка хозяина спального места с полной информацией о нем: ФИО, год рождения, статья, начало и конец срока отбывания наказания.

— Посмотрите налево! — скомандовал завхоз. — Видите эти шесть шконок в углу? Это места для обиженных. Присаживаться на них нельзя! Да и подходить туда не стоит!

Эти кровати действительно выглядели грязными и какими-то неухоженными, заметно выделяясь в общей чистоте барака.

Женя подвел новичков к их скруткам и подозвал к себе Матрешку.

— Сережа, давай разместим ребят сейчас. Григорию дай шконку над Леонидычем, а остальным — на твое усмотрение.

Дневальный быстренько сориентировался, указал Васе и Гагарину свободные места на пальмах у входа, а Гришу лично проводил к дальней стене, где в среднем правом ряду виднелся пружинный матрас на втором уровне. Туда Тополев и положил свою скрутку и бережно расправил ее. Еще несколько привычных манипуляций, и его спальное место стало походить на все остальные.

— Добро пожаловать в восьмой отряд! — вдруг прямо за спиной прозвучал незнакомый голос. Гриша обернулся. Перед ним стоял высокий пожилой седовласый мужчина; выправка выдавала в нем бывшего военного. — Меня зовут Алексей Леонидович Герасимов. Я ваш сосед снизу.

— Григорий, ваш сосед сверху, — отрекомендовал себя Тополев. — Очень приятно!

— Будем знакомы, Гриша! Берите ложку и стакан, скоро на обед позовут.

В каптерке громко зазвонил телефон, и дневальный проорал на весь барак: «Обедать!» Два десятка человек спустились по лестнице, и, построившись Матрешкой в три шеренги, колонна двинулась в столовую. Перед входом в пищеблок стоял дежурный по колонии и наблюдал за дисциплиной на вверенном ему объекте.

— Восьмой отряд для принятия пищи прибыл! — отчитался перед ним Матрешка, подойдя поближе.

Офицер окинул группу заключенных абсолютно безразличным взглядом и скомандовал:

— По одному, начиная слева, заходи!

Ручеек из зэков потек внутрь.

Вроде бы неказистое снаружи зданьице оказалось очень просторным внутри. Высокие потолки, светлая плитка на полу и стенах придавали помещению видимость объема и величественной важности. Множество длинных столов с лавками по обе стороны на десять человек каждый могли уместить в одночасье человек триста, не меньше. В лагере на данный момент находилось около полутора тысяч заключенных, поэтому прием пищи в столовой проходил как минимум в четыре приема.

Сперва с промки, через отдельный вход, около полудня приходили работяги. Как только они заканчивали прием пищи, дежурный по столовой звонил на вахту и сообщал, что можно вызывать следующую партию. Первыми после тружеников заходили оставшиеся на красной стороне, после них — мужики из рабочих отрядов с черной, и последними шла блатота чернявая. Это было сделано, во-первых, чтобы разделить потоки и исключить давку, а во-вторых (и в главных) — чтобы не давать пересекаться красным и черным, дабы не случилось чего-то страшного и противозаконного.

Леонидыч пригласил Гришу, Гагарина и Васю присесть рядом с ним и Пудальцовым за стол, на котором уже стояли две кастрюли с первым и вторым, чайник компота и порезанная, но не разломанная буханка серого хлеба. При входе в обеденный зал каждый из них взял себе по две пластиковых тарелки неприятного желто-коричневого цвета, в которые Леонидыч, как самый старший за столом, разложил всем по пайке. Оторвав себе кусок хлеба, Гриша приступил к супу.

В конце трапезы Василий выразил общее мнение новичков:

— Да-а-а… А в карантине было повкуснее и посытнее!

— Это еще ничего! — вступился за поваров Леонидыч. — Пока тут Пудальцова не подвезли, с едой совсем плохо было. Сейчас хоть мясо в супе появилось, да и на второе сосиски стали давать с котлетами, а то все селедка да селедка… Спасибо вам за это, Сергей Станиславович! — с иронией в голосе сказал он и засмеялся.

— Не за что, кушайте на здоровье! — ответил ему с подколкой в ответ Сергей и тоже хмыкнул.

Выходили из столовой группами, снова строились в коробку по трое и такой фигурой возвращались в барак.

— Не хотите прогуляться после обеда? — спросил Леонидыч Гришу, когда они очутились в локалке[2].

— С удовольствием, — ответил Тополев, и они пошли накручивать круги по асфальтовой дорожке вдоль здания.

— В колонии негласно принято сперва рассказать о себе, а потом уже расспрашивать собеседника, — начал Алексей Леонидович после короткой паузы. — Так вот, я полковник запаса, москвич, всю свою сознательную жизнь провел в армии, но не в боевых частях, а в научных. Изобрел один нехитрый прибор, помогающий нашим войскам вести прицельный огонь по противнику, получил патент за изобретение, после чего создал юридическое лицо и стал участвовать в тендерах Министерства обороны на поставку моего изобретения. Выиграл несколько небольших конкурсов миллионов на сто, нарастил производство, а когда мне предложили контракт на несколько миллиардов, то сразу появились люди в штатском с красными удостоверениями и тремя буквами на корочке, потребовавшие внушительную долю в моей компании. Я человек уже немолодой, воробей стреляный, поэтому, конечно же, сразу принял их предложение и переписал на их представителей четвертую часть фирмы. Но этого им показалось мало. Главный бухгалтер, которого они мне навязали, якобы нашла нарушения в использовании денежных средств при государственных закупках за прошлые периоды, и меня быстренько обвинили в мошенничестве. Правда, сразу не арестовали — отпустили под подписку о невыезде. Как я потом выяснил, это делалось для того, чтобы было проще забрать у меня все остальное. Вечером мои новые компаньоны приехали ко мне на дачу под Можайском и попросили временно переписать оставшиеся у меня доли на них, чтобы не срывать госконтракт ввиду моего уголовного преследования. Обещали все порешать по своему ведомству и сразу же все вернуть, как только обвинения с меня будут сняты. Я им поверил, старый дурак, и на следующий же день снял с себя полномочия генерального директора и основного участника общества. А через неделю после очередного допроса меня признали обвиняемым и арестовали. Через три месяца состоялся суд, и, благодаря моим старым заслугам и возрасту, мне дали всего два года вместо запрашиваемых прокурором четырех. Приехал сюда в начале мая. Космос пристроил меня садоводом — цветы развожу на территории колонии. Может быть, обратили внимание на розовые кусты и хризантемы с тюльпанами на клумбах рядом с санчастью и вахтой?

— Да, конечно, заметил! Очень красиво, — отреагировал Гриша.

— Жена ко мне на свидание длительное приезжала в июне — тоже Космос устроил — и привезла саженцы, луковицы, семена, лопатки, грабли и прочие хозяйственные инструменты. Она их отдала оперативнику до захода на свидание, а тот уже пронес в лагерь и передал на склад, откуда я их и получаю. Мне за это зарплату платят и даже обещали поощрения и поддержку колонии при подаче на УДО. Но это только через год произойдет, а пока занимаюсь любимым делом — садоводством.