Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 19)

— Действительно грустная история, — констатировал Иосиф. — Да, кстати, ты помнишь о нашем разговоре про синагогу?

— Конечно, помню! Более того, не далее как сегодня утром я об этом же разговаривал с Мишей Лернером, и он мне посоветовал поговорить с Анатолием Нафталиевым. Знаешь такого?

— Конечно, знаю. Это очень известная личность на черной стороне. Во-первых, он завхоз Кремля — пятого отряда, где живут основные блатные, а во-вторых, у него самый большой срок из всех сидящих в этом лагере. Изначально было семнадцать лет, а потом, после множества апелляций и кассаций, он снизил его до четырнадцати лет и одиннадцати месяцев.

— Ничего себе! Это за что же так много?

— У него целый букет из статей: изнасилование, грабеж и разбой. Говорят, он какую-то певицу известную снасильничал. Он сидит с начала нулевых. Сперва в строгом режиме был, а потом за хорошее поведение его перевели в общий — к нам. Так что он эту зону и всех ее обитателей как свои пять пальцев знает, поэтому Лернер тебя к нему и отправил.

— Можешь меня с ним познакомить? Я попробую тему синагоги пробить.

— Конечно. Давай после вечерней проверки перед ужином к нему заскочим и пообщаемся!

После провала с медсанчастью и Космосом, где Гриша хотел на сотку Будянского спокойно торговать на бирже, зарабатывая себе на УДО, тема с синагогой стала для него новой надеждой. Илья Будянский на днях уже интересовался у Тополева, как обстоят дела с торговлей и когда он сможет увидеть хоть какой-то результат. Гриша, естественно, честно рассказал ему, что все деньги были переведены подруге Николая Косенко, на имя которой и открыт брокерский счет, и, видимо, там и пропали. На что Илья, довольно спокойно выслушав эту историю, ответил, что проверит все и вернется к Григорию еще раз с этим разговором. Поэтому создание синагоги и непосредственное активное участие в этом начинании давало надежду на возможность получения иных источников денежных средств для своей торговли от Матвея Жмурина или других богатых евреев лагеря.

По совету Соболева, который головой отвечал за Кикозашвили, в пятый отряд Гриша пошел в сопровождении Матрешки.

— Привет, Толя! — поздоровался дневальный восьмого. — Это Гриша Тополев. Он хочет с тобой поговорить. Я пошел, а ты его обратно проводи, пожалуйста, чтобы ДПНК[35] не остановил и замечания не выкатил.

Анатолий сидел в комнате отрядника за небольшим столом. Маленький, черноволосый и очень смуглый мужчина лет сорока пяти, он был очень улыбчивым и добрым человеком. Почти всю свою жизнь до ареста прожил в Дагестане, поэтому гостеприимство у него было в крови. Его морщинистое загорелое лицо выдавало, что последние двенадцать лет жизни прошли несладко. Когда он узнал, что Гриша друг Кикозашвили и что они хотят организовать в одном из помещений клуба синагогу, то сильно обрадовался и быстренько собрал на стол конфеты, печенье и сообразил вкусный чай с лимоном по особому кавказскому рецепту.

— Ты представляешь, я про синагогу уже давно мечтаю! — воодушевленно говорил Толик. — А то православный храм в колонии есть, мусульманские молельные комнаты во втором отряде тоже есть, а вот куда еврею пойти? Вопрос!

— А ты с этим вопросом к кому-нибудь обращался? — поинтересовался Гриша.

— С Яровым общался где-то год назад. Он сказал, что нас, евреев, мало, поэтому, когда хотя бы человек десять будет, тогда и приходите.

— А Яровой — это кто?

— Главный отрядник. Это решение сперва надо с ним обсуждать. Он за религию в колонии отвечает.

— Понятно! Ну, нас теперь одиннадцать человек, поэтому самое время реанимировать разговор.

— Да ладно! Одиннадцать? Это кто же? — удивленно и обрадованно отреагировал Нафталиев.

— Ну смотри, только в нашем отряде пять человек: Я, Иосиф, Лернер, Будянский, Переверзев. Затем в тринадцатом двое: Дубровский и Гофман. В девятом — Улицкий, в десятом — Матвей Жмурин. Ты и еще один — в четвертом; его Кикозашвили знает.

— А разве Переверзев еврей? — с подозрением переспросил Анатолий.

— Сережа сказал, что если надо, то будет евреем! А когда узнал, что я договорился с Батоном о курице-гриль и яйцах для наших встреч в синагоге, то вообще обещал сделать себе обрезание, — пояснил Гриша, и они с Толиком громко и весело рассмеялись.

— Это ты здорово с едой придумал! — отдышавшись после смеха, отметил Нафталиев. — Я предлагаю встречаться после утренней проверки по субботам, в Шабат, тогда и промочные[36] смогут быть. В общем, задачу я понял, завтра же пойду к Яровому и постараюсь обо всем договориться.

Через несколько дней главный отрядник вызвал к себе в кабинет Тополева и Нафталиева.

— Ну и кто все это придумал? — спросил Яровой не успевшим еще зайти к нему посетителям.

— Согласно статье 14 УИК РФ, — начал Гриша заранее подготовленную речь, — осужденным гарантируются свобода совести и свобода вероисповедания. В целях обеспечения свободы совести и свободы вероисповедания осужденных в учреждениях, исполняющих наказания, федеральный орган уголовно-исполнительной системы заключает с зарегистрированными в установленном порядке централизованными религиозными организациями соглашения о взаимодействии…

— Это все понятно! — прервал его майор. — Ты меня о чем попросить хочешь? Чтобы я с синагогой связался и договорился с этим… вашим священником… ну, чтобы он приходил?

— С раввином! — уточнил Тополев. — Нет, как раз-таки наоборот: я предлагаю, чтобы администрация разрешила нам, евреям, собираться раз в неделю по субботам в клубе и читать Тору. А раввинов мы звать не будем. Зачем нам лишние глаза и уши в нашей образцовой колонии? Вы еще и отчитаться сможете в управе, что создали на базе ИК-3 многоконфессиональный религиозный центр. Такое событие и в Москве заметят!

— Хорошая идея, мужики! — улыбаясь и кивая, отреагировал Яровой. — Как я понимаю, в клубе вы комнату себе уже присмотрели и с завхозом этот вопрос обговорили?

— Естественно! Там есть маленькая каморка, квадратов шесть, где хранятся музыкальные инструменты.

— Замечательно. Список участников мне предоставьте, и я быстро согласую ваше мероприятие.

— Вот, пожалуйста! — Гриша достал свернутый вчетверо лист бумаги со списком евреев, отбывающих наказание в колонии.

— Уже готов? — удивленно спросил Яровой и принялся внимательно изучать фамилии из списка. — Жмурин? — переспросил он и, оторвавшись от листа, уставился на просителей.

— Да, — спокойно ответил Григорий. — Матвей Романович еврей и имеет право на свободное вероисповедание.

— Ну, не знаю… — задумчиво произнес главный отрядник. — Эту фамилию мне надо согласовывать с начальством. А ты сам-то, Григорий, какое отношение имеешь к еврейству?

— Я? — с удивлением переспросил Тополев. — Непосредственное. Я единственный в этом лагере, кто имеет гражданство Израиля, и, по-хорошему, могу настаивать на визите ко мне консула для контроля за соблюдением моих прав.

— Не надо консула! Я почти уверен, что ваш вопрос будет решен положительно.

— И относительно Жмурина тоже, надеюсь? — настойчиво переспросил Гриша.

— Думаю, да, — после небольшой паузы ответил Яровой.

Когда Тополев и Нафталиев покинули помещение вахты, Толик пожал Грише руку и с большим уважением сказал:

— Хорошо, что мы с тобой вдвоем к нему пошли! Я бы не смог сказать так юридически грамотно и настойчиво. Мне кажется, они тебя побаиваются. Ты что, юрист, что ли?

— Нет, но в тюрьме пришлось перелопатить весь уголовный кодекс, УПК[37] и УИК[38], так что свои права и их обязанности я знаю очень хорошо. А самое главное, я знаю их болевые точки в виде уполномоченных по правам человека, прокуратуры, различных наблюдательных комиссий и религиозных деятелей.

В четверг вечером Анатолий зашел в восьмой отряд и радостно сообщил Иосифу и Грише, что вопрос с синагогой решен положительно и в ближайшую субботу в одиннадцать утра они могут смело приходить в клуб на первое собрание. Он пообещал привезти остальных с черной стороны, в том числе и Матвея, которого тоже утвердили.

Сразу после субботнего завтрака Григорий зашел на кухню в столовую и забрал два десятка вареных яиц, три жареных курицы и три больших лаваша. Батон заранее договорился с поварами, и те за пять тысяч рублей наготовили все по списку. Загрузив продукты в большую клеенчатую сумку, Гриша спрятался в колонне возвращавшихся после приема пищи мужиков из тринадцатого отряда и относительно безопасно дошел до своего барака. Приходилось прятать баул не только от сотрудников администрации, запрещающих употреблять пищу в не отведенных для этого местах, но и от зорких глаз блатных, которые могли навалять за крысятничество с кухни без их разрешения. Работники столовой, продающие еду налево, конечно, больше всего опасались Кремля, поэтому стремились торговать в основном с красными, которые их не сдавали, да и расплачивались всегда четко и вовремя.

В выходные дни утренние проверки затягивались иногда до полудня, вот и в этот раз Толик смог привезти Жмурина только после одиннадцати часов. В маленькой комнатке клуба их уже ожидали Лернер, Кикозашвили, Переверзев, Будянский, Гофман и Тополев. Вместе с пришедшими их стало восемь. Все спокойно разместились на стульях, расставленных по периметру помещения. Миша зажег несколько свечей, принесенных Гришей из православной церкви при колонии, и предложил всем еще раз познакомиться, хотя почти все уже друг друга знали или, по крайней мере, слышали о существовании. Затем, раскрыв Тору на странице, закрепленной закладкой, Лернер окинул всех взглядом и произнес: