Макс Ганин – Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих (страница 14)

В субботу Николай отвел Тополева в третий отряд. У него там были какие-то дела, а Григорий решил навестить Иосифа и Артема. Вид у них был, скажем так, не очень. Артем, будучи юным и наглым, смотрелся еще молодцом, а темные круги под глазами на бледных лицах контрастировали с отдохнувшим, отъевшимся и загоревшим Гришей. Иосиф так и вовсе сдал: землистый цвет лица и заметная худоба говорили не только о физическом, но и моральном истощении. Они, конечно, оба хвастались полным отсутствием режима и свободой перемещения по черной стороне, говорили, что могут смотреть телевизор хоть целую ночь, не ходить в столовую строем, да и вообще не посещать никакие мероприятия. На что Тополев заметил персонально Кикозашвили, что в его возрасте режим более полезен, чем его отсутствие.

— Зато мы купили себе должности на носках[20] и скоро выходим на промку, — с гордостью отметил Артем и ушел, не желая расстраиваться, увидав хорошо выглядевшего бывшего соэтапника.

— Гриша, у меня к тебе огромная просьба! — обратился к нему Иосиф и взял за руку. — Я вижу, ты уже оброс связями, поэтому постарайся, пожалуйста, организовать для нас, евреев, синагогу в колонии. Я очень скучаю по общению с умными интеллигентными людьми, а бейт кнессет[21] сможет решить многие наши вопросы и проблемы. Я уже договорился с московским раввином, чтобы он прислал мне кипу[22], Тору и Таллит[23].

— Я постараюсь, Иосиф. Попробую что-нибудь узнать по этому поводу, — на прощание пообещал Григорий.

— Что это за носки такие? — спросил Гриша у Космоса, когда они возвращались с черной стороны в медсанчасть.

— Цех по производству носков. Стоят там с десяток станков вязальных, вот они и вяжут. У нас тут ползоны в их шерстяных носках ходит! Хозяин цеха у них — вольный дядька из местных, рассказовских. Наладил хороший бизнес. Торговля у него идет бойкая. Он мужик нежадный, и, поскольку зарплату нормальную платить работникам не может — менты не разрешают, он зекам каждую неделю «газель» еды на промку завозит и кормит всех бесплатно.

— Молодец какой! Если у него все так хорошо с заработком, зачем он тогда должности в своем цеху продает?

— Это не он продает, а мусора через своих подручных зэков: учетчиков, завхозов. Как кость он у них в горле! Бабло гребет лопатой, ни с кем не делится, зэков поощряет, помогает им всячески. Поэтому недолго ему носки вязать, я думаю. Подставят его как-нибудь, выгонят, если не посадят, а бизнес себе заграбастают. Так что можешь своим корешам не завидовать! Недолго им работать там, вот увидишь.

Николай оказался прав: буквально через неделю хозяина носков прихватили на личном досмотре с несколькими мобильными телефонами и зарядками к ним. Контракт об аренде помещения расторгли, а работников разогнали. Кто похитрее, успел устроиться на теплую швейку, кто работящий, но без блата — в слесарный цех, а остальных — по баракам.

В последних числах августа ночью в медсанчасть доставили на носилках суицидника. Фамилия его была Якубович, а погоняло — Царь. Его нашли за баней в петле. И то ли веревка была гнилой, то ли узел был смастерен неверно, но он сорвался, не успев откинуться. Принесли его в бессознательном состоянии, и пришел он в себя только утром. Выяснилось, что это наркоман со стажем, в колонии продолжил баловаться гашишем, а так как денег не было, то брал наркоту в долг у барыги. Когда пришел срок расплачиваться, чтобы не быть объявленным фуфлыжником, решил свести счеты с жизнью. Так как его попытка обернулась полным фиаско, то перед оперчастью встал неотложный вопрос о его дальнейшей судьбе. Сразу после утренней проверки заявился оперативник, который попытался разузнать у Царя причину его поступка и склонить к переводу в блок штрафного изолятора — безопасное место до конца срока — или на семерку, чтобы подлечиться от наркозависимости. Якубович разговаривать с опером напрочь отказался.

— Вот что мне с ним делать? — сетовал капитан. — Его же на нож поставят, как только он из больнички выйдет! Или, в лучшем для него случае, в обиженку загонят. Тогда он уже точно вздернется.

— Давайте я с ним попробую поговорить? — предложил свои услуги Гриша.

— А ты тот самый фээсбэшник-мошенник? — с прищуром спросил опер, обдумывая предложение Тополева.

— Куда его лучше склонять, на БМ или на семерку? — переспросил Григорий.

— Конечно, лучше на семерку! — встрепенулся оперативник. — С глаз долой! Пусть у них там голова болит по его поводу.

— Что от него требуется в случае согласия?

— Пусть заяву напишет о переводе. — Опер залез в кожаный планшет и достал несколько листов бумаги и ручку. — Вот тебе образец заявления и чистые листы. Постарайся, а?

Гриша зашел в палату и сел рядом с Якубовичем на стул. Тот приподнялся на кровати и улыбнулся вошедшему. Еще до прихода сотрудника администрации они успели пообщаться, и Царь, малообразованный человек средних лет, сильно зауважал умного и начитанного Григория. Поэтому любой информации из его уст он доверял полностью и безоговорочно.

— Иван, — начал Тополев, обращаясь к Якубовичу, — я сейчас прошу тебя об одном: быть со мной предельно честным. А я в свою очередь обещаю тебе свою помощь и открытость. Согласен?

— Да, — как завороженный, ответил он.

— Сколько ты остался должен барыге? — начал издалека Гриша.

— Пятьдесят тысяч, — не задумываясь, ответил Царь.

— Это за наркотики или еще за что?

— Нет, за гашиш! Я не игровой.

— А как тебе вдруг в долг согласились продать-то? Ты вроде не мошенник или взяточник, у которого могут быть бабки.

— Сначала дали дури в долг на тысячу. Это всем так дают. Потом барыга уговорил и увеличил лимит до пятерки. Потом увидели, как мне дачка[24] богатая от мамки пришла, и сделали лимит в десятку, который я быстро употребил. А потом дали телефон и сказали, матери позвонить и попросить, чтобы полтинник перевела им на киви-кошелек. Мама согласилась и обещала через неделю прислать. Мне под ее обещание еще дали дури и даже герыч по вене пустили. А через неделю мама сказала, что ей кредит в банке не одобрили и все родственники отказали дать в долг. Вот тогда я и решился повеситься.

— Грустно это все, Ваня! Очень грустно! — подвел итог сказанному Тополев. — Я так понимаю, денег, чтобы отдать блатным, у тебя нет и не предвидится?

— Я поищу. Мне нужна связь. Я позвоню корешам на свободе, девушке своей бывшей… — заныл Якубович.

— Брось! — твердым и безжалостным голосом прервал его Гриша. — Кого ты обманываешь? Себя? Ты думаешь, что твои друзья-наркоманы скинутся тебе и соберут полтинник? Да у них самих на дозу нет! А твоя, как ты говоришь, бывшая девушка захочет тебе помогать? Да она перекрестилась, когда от тебя ушла! А еще больше — когда тебя посадили. Никто тебе не поможет! Только я. А потом мы с тобой давали друг-другу слово говорить только правду. Согласен со мной?

— Согласен, — недолго подумав, грустно ответил Иван.

— Так раз согласен, то теперь слушай меня! У тебя есть два варианта развития событий. Первый: ты выходишь из медсанчасти в лагерь, и тебя объявляют фуфлогоном, ставят раком и трахают по очереди во все дырки, а затем загоняют в обиженку, и ты будешь мыть сортиры и по первому зову бежать отсасывать любому, кто этого захочет. — Якубович с отвращением скривился и опустил вниз глаза. — Более того, — продолжил нагнетать Гриша, — они будут продолжать названивать твоей маме с угрозами, присылать твои фотографии в унизительных ракурсах и позах, и она найдет деньги и отдаст им, чтобы только не мучали ее ребенка. Но, как ты сам понимаешь, сумма будет уже в два, а то и в три раза больше, чем сейчас. Либо мать не выдержит твоего позора и умрет от инфаркта.

— Нет! — почти выкрикнул Якубович. — Не надо!

— Конечно, не надо. Можно укрыться на БМ и все два с половиной года, что тебе осталось сидеть, гнить там в камере, постоянно находиться в страхе, что тебя выпустят на зону. Но это не твой случай. Тогда второй вариант. Я бы назвал его вариантом для настоящего мужчины. Ты сейчас при мне пишешь заявление на имя начальника колонии с просьбой направить тебя для прохождения лечения от наркотической зависимости в ЛИУ № 7. Недельку полежишь тут под охраной, а там — на этап и на новую зону, где ты не обманщик и не суицидник. А там, глядишь, и условно-досрочное заработаешь — и к маме домой.

Через пару минут Якубович под диктовку Гриши уже писал заявление. Опер, не веря в свое счастье, стоял за спиной у подопечного и следил за правильностью составления документа.

— Ну, спасибо тебе! — улыбаясь, жал Грише руку опер. — Я краем уха слышал, как ты его вербовал. Профессионально! А главное, что именно так бы оно бы и случилось, как ты ему рассказал. Слушай, а ты случайно не второход? — с подозрением спросил опер, пристально глядя в глаза Григорию.

— Не волнуйтесь, я первоход. И я не фээсбэшник. Просто на Бутырке в одной камере с блатными сидел — вот и нахватался по верхам.

Оперативник недоверчиво посмотрел на Тополева и удалился.

Якубовича через десять дней увезли на этап на семерку, а через два месяца оттуда дошла весть, что его там все-таки прирезали. Феруз позвонил тамошнему главному козлу[25] и попросил разобраться с Царем по-царски. За назначенную цену в десять блоков сигарет, из которой исполнителю в лучшем случае досталась половина, работа была выполнена.