Макс Фриш – Триптих (страница 147)
Медсестра приносит вазу.
Господин. Спасибо, сестра, большое спасибо.
Медсестра идет дальше, Господин опускает вазу на пол и ставит в нее букет роз.
Катрин и Старик останавливаются.
Катрин. Дедуля…
Старик. Что такое?
Катрин…мы ходим по кругу.
Старик видит Господина, ставящего розы в вазу.
Старик. Так он выглядел? Твой Кавалер Роз. А как еще мне его назвать? Ты скрывала его имя, я видел лишь розы в твоей комнате: тридцать пять штук, с длинными стеблями.
Господин поднимается и оценивающе смотрит на букет. Почему вы не здороваетесь друг с другом?
Господин идет дальше.
Я понимаю.
Катрин. Пролль, мне был нужен мужчина.
Старик. И новое пальто.
Катрин. Вы вообще ничего не понимаете, Пролль, потому что вы буржуй, как и все остальные, все хотят мною владеть…
Господин и Молодой пастор.
Пастор. Я могу задать вам один вопрос? Вы принесли такие красивые розы. Вы знали эту молодую женщину?
Господин. Что вас интересует?
Пастор. Почему вы с ней не разговариваете?
Господин. Мы слушали пластинки. Она уселась на ковер. Я не знаю, о чем мы говорили… Мы слушали пластинки…
Катрин опять села в белое кресло-качалку. Старик стоит рядом.
Катрин. Хочется спать, лучше бы мне никогда не жить и не знать ни о чем — только спать.
Старик. Катрин, но ты жила.
Она молчит.
Почему ты закрываешь глаза?
Ксавер подходит к Молодому человеку, несущему чемодан и дамское пальто на руке; он ставит чемодан на землю.
Йонас. Катрин так и не забрала своих вещей.
Ксавер. Буржуй! Это словечко у нее от тебя. Как только что-то не по ней, так сразу: буржуй! Один ты не буржуй, ты нет, потому что ты сидишь за пишущей машинкой и творишь революцию.
Йонас. Что ты мне хочешь сказать?
Ксавер. Когда она попросту сбежала из дому, я прождал ее десять дней. И десять ночей. А потом принес ее вещи к тебе, я думал, она у тебя. Она тобой восхищалась. Твоими рассуждениями о Бакунине. Ты открыл ей Зигмунда Фрейда и Маркузе, и что бы ты ни написал, она все принимала беспрекословно, я думал, у вас роман. Уже давно. И я нисколько не возражал, чтобы Катрин жила у тебя. Нисколько. Это ты ей внушил.
Йонас. Что я ей внушил?
Ксавер. Что я хотел ею владеть.
Йонас. Думаешь, Катрин этого сама не замечала.
Пауза.
Ксавер. Я видел ее в гробу.
Йонас. Ты любил ее как манекена, который должен демонстрировать твою идею эмансипации. Если ее убеждал кто-нибудь другой, а не ты, ты сразу ставил под сомнение ее интеллигентность, не мог поверить, что Катрин сама способна мыслить.
Ксавер. Это по-твоему.
Йонас. Ксавер, ты — буржуй.
Ксавер. Я видел ее в гробу…
Сосед с поперечной флейтой снова репетирует.
Клошар. «Неужели он не сознает рода своей работы?»
Сосед. Что вы говорите?
Клошар. Я говорю то, что сказал Гамлет, принц датский, когда могильщик пел песню у гроба его Офелии.
Не чаял в молодые годы
Я в девушках души
И думал, только тем они
Одним и хороши.[13]
Сосед. Вы мне мешаете.
Клошар
Достойно ль
Терпеть без ропота позор судьбы
Иль надо оказать сопротивленье,
Восстать, вооружиться, победить…
Скончаться! Сном забыться…
И видеть сны…[14]
Старуха в инвалидной коляске, одна.
Старуха. Тис…
Старик. Да, мама.
Старуха. Тис, мне еще кое-что вспомнилось.
Старик направляется к Старухе в инвалидной коляске.
Старик. Что тебе еще вспомнилось?
Старуха. Однажды ты сказал, что тебе охота попробовать что-нибудь такое, чего на свете не бывает. Ты повторял это снова и снова. Это какая-то сладость? — спросила я. Ты не мог сказать, чего тебе так хочется, и тогда я пошла с тобой в кондитерскую, не в ту, что у нас на углу, а в ту, что в городе. Но там ты только качал головой. А там было столько всякой всячины, которой даже твоя мать в жизни не видывала, да, а потом ты разозлился, потому что мы хохотали, продавщица и я, над твоим желанием съесть что-то такое, чего вовсе не бывает. Под конец ты затопал ногами, а дома еще и реветь принялся.
Старик. Не помню.
Старуха. Тебе было пять лет.
Старик ищет глазами Дежурного.