Макс Фрай – Желтый (страница 72)

Тони озадаченно огляделся – где Маяк? Почему Маяк? – наконец понял и рассмеялся:

– Это просто фонарь. Одна знакомая девчонка на дверь прилепила; по уму, надо было его сразу снять, чтобы не привлекал внимания случайных прохожих, да жалко стало. Подумал: смешная штука, пусть повисит, пока батарейки не сядут. И сам видишь, что получилось. Выходит, бывают специальные персональные Маяки для заблудившихся смотрителей Маяка.

– Не понимаю, как ты это делаешь, – говорит Тони Куртейн.

– Что именно? – переспрашивает его двойник.

– Да все это, – он обводит рукой стол, на котором стоит его тарелка с уже третьей порцией супа, рюмки с настойкой на каких-то, если он правильно понял, несбывшихся фруктах, и валяются крошки, больше ничего не осталось от пирога.

– Да ладно тебе, – польщенно ухмыляется Тони. – Это же простая еда.

– В том-то и дело. Простая, но при этом фантастически вкусная. Настолько, что с непривычки даже немного неловко такое острое удовольствие в присутствии свидетеля получать. Вот я и спрашиваю – как?!

– Ну, вроде здесь свойства материи какие-то необычные, – неуверенно говорит Тони. – Может, поэтому? Хотя, по отзывам уносивших с собой бутерброды и пироги, в других местах они хуже не делаются… Но может свойства материи – это только в момент приготовления важно? Хрен разберет. Короче, я понятия не имею, почему так вкусно готовлю. Но точно знаю, что «люблю это дело» – не объяснение. Встречал в своей жизни людей, которых палкой от плиты не прогонишь, а результат – увы… Но ладно, какая разница. Главное, что оно получается. И у тебя теперь есть нефиговая мотивация почаще заходить.

– «Почаще»? – хмурится Тони Куртейн. – Я пока даже не понял, как выбираться отсюда буду. Разве что Кару попробовать отыскать? Она меня точно выведет.

– Да чего ее искать. У меня телефон записан; всего-то проблем – выйти на улицу и позвонить. Но, может быть, тебе будет проще… – на этом месте двойник задумчиво умолкает, и Тони Куртейн нетерпеливо спрашивает:

– Что мне будет проще? Что?

– Вернуться на свет своего Маяка. Красивая рекурсия. Я бы на твоем месте сам так хотел…

– На свет Маяка?! Думаешь, он сейчас светит? Это, по идее, технически невозможно. Мы же с тобой сидим вдвоем на Другой Стороне! А Маяк – что-то вроде моста между нами. Ну, так мне объясняли когда-то. Хотя конечно на самом деле, люди пока очень мало знают о Маяках.

– В том-то и дело, – горячо кивает Тони. – «Мало» еще мягко сказано. На самом деле вообще ни черта. Теоретически, ты и прийти-то сюда не мог, но пришел же. Ладно, нет смысла гадать, когда можно просто посмотреть. Из окон ни черта не увидим, одно выходит во двор, а два остальных – вообще не в эту реальность; будешь смеяться, до сих пор сам не понял, куда. Но если залезть на соседскую крышу… Давай, доедай суп и пошли!

– Все-таки удивительно, как у вас здесь красиво, – сказал Тони Куртейн, оглядываясь по сторонам. – Я, знаешь, как-то привык думать, что Другая Сторона – страшное злое место, поэтому красивой быть не может. И не должна. Не имеет права! Но это, конечно, глупости. Была бы она действительно злым страшным местом, вы бы с приятелями здесь так отлично не развлекались…

– Ну, положа руку на сердце, у нас тут и правда довольно страшное место, – ответил его двойник и улыбнулся так беззаботно, словно речь шла о легко поправимых пустяках, вроде истрепавшегося коврика у порога: да, действительно ужас, но ничего, дождемся утра, когда откроются магазины, и купим новый.

– Просто «страшное место» – это только небольшая часть правды, – добавил он. – А мы с приятелями – другая ее часть. И есть еще целая куча разнообразных частей этой правды; одних я знаю, о других только догадываюсь, а какие-то даже в качестве безумного гипотетического предположения в голову никогда не придут. Так что это, скорее, сложное место. Ну так и ваша Эта Сторона, готов спорить, тоже непростое. И все остальные реальности, о которых мне рассказывали очевидцы. Ничего простого и однозначного во Вселенной, наверное, вовсе нет.

– Тоже верно, – согласился Тони Куртейн и поежился на ледяном ветру, от которого не спасали ни слишком тонкая куртка, ни наброшенный сверху, как пончо, Тонин толстый клетчатый плед.

– Вот жалко, что настойку на июльском полуденном солнце мы с тобой в прошлый раз выдули, сейчас бы она пригодилась, – вздохнул его двойник, но тут же достал из кармана бутылку и торжествующе объявил: – Однако август у нас в этом году тоже был жаркий, а я не хлопал ушами. Так что живем.

Август, судя по всему, был натурально пеклом, по крайней мере, Тони Куртейн согрелся буквально со второго глотка. Сказал, возвращая бутылку:

– Спасибо. Теперь совсем охренительно. Для полного счастья не хватает только света нашего Маяка.

– А по-моему, всего хватает, – улыбнулся Тони. – Посмотри вон туда!

Тони Куртейн повернулся и открыл было рот, чтобы возразить: «Свет Маяка наяву всегда синий, во сне, будь он проклят, желтый, а это – черт знает что», – но сам уже понимал, что не о чем спорить. Маяк есть Маяк, какого бы цвета он ни был. Его ни с чем перепутать нельзя.

– Вот это номер, – наконец сказал он. – Глазам не могу поверить. Но сердцу верить приходится. И всем остальным потрохам.

– А я чего-то такого и ждал, – признался Тони. – С самого начала надеялся, что так и будет, когда мы с тобой наконец соберемся выпить по-человечески – не в каком-нибудь мистическом трансе, а просто за столом.

– Ты ждал чего-то такого?!

– Ну да. Практически был уверен.

– Но почему?

– Я же художник, сам знаешь. И до сих пор помню, с чего это для меня началось. Я был совсем маленьким, мама учила меня рисовать, вернее, просто сидела рядом, пока я раскрашивал картинки, точила сломанные карандаши и хвалила в нужных местах. Я по ошибке начал красить траву синим цветом и приготовился зареветь, поскольку в ту пору был яростным сторонником реализма; слава богу, это быстро прошло. В общем, я огорчился, а мама меня утешила: «Сейчас все исправим», – взяла желтый карандаш и начала заштриховывать синий. И трава у меня на глазах постепенно превратилась в зеленую. Мне это показалось настоящим чудом. По большому счету, я был прав: чудо и есть.

– Ты хочешь сказать?..

– Хочу, конечно, – улыбается Тони. – Только пока не знаю, что именно следует говорить сейчас, когда два наших света, гибельный и спасительный, наконец-то слились в один. Но совершенно уверен, на этот зеленый свет ты вернешься домой как миленький. Пошли, я тебя провожу.

Кажется я

Проснувшись, чувствую себя так, словно меня придавила бетонная стена. Натурально невозможно пошевелиться; впрочем, лежать неподвижно тоже достаточно тяжело. И дышать не то чтобы получается. То есть я не мучаюсь от удушья, но если этот вялотекущий убогий процесс и есть дыхание, значит, я – мох и лишайник. Или вообще корнеплод.

Так, стоп, – думаю я, – это я, что ли, умер? Нет, правда? Даже не смешно. Нет на это моего согласия. Мы только разыгрались. Не пойдет.

Открываю глаза, оглядываюсь. Ну, вроде лежу не в гробу и даже не в морге. Из полумрака, не то предрассветного, не то вечернего, не то просто следствия расстройства зрения, проступает какая-то странная комната, заставленная предметами непонятного пока назначения – моя? Не моя? Не знаю. Что вообще означает – «моя»? Построенная своими руками? Придуманная? Купленная? Полученная в наследство? Собственноручно заколдованная до полной неузнаваемости? Выделенная властями для моего заключения? Примерещившаяся в бреду? Как вообще присваиваются помещения? Или как помещения присваивают нас? Я сейчас не очень-то понимаю, как здесь все устроено. И где это собственно – «здесь»? И когда – «сейчас»?

Прямо у меня перед глазами, на стене, над дверью, куда сразу падает взгляд, если лежать на диване – погоди, это я, выходит, лежу на диване? Вот эта штука, значит, «диван»? – висит плакат. Ну то есть как – плакат, просто большой лист плотной бумаги, на котором что-то написано крупными зелеными буквами. И если напрячь внезапно ставшие близорукими глаза, можно разобрать: «Не бзди, это не навсегда». Не знаю, что именно «это», но заранее рад. Хорошая новость. А даже если не новость, а просто надпись без особого смысла, все равно добрый знак.

Рядом висит другой плакат, там буквы помельче, но я все равно читаю: «Ты сам этого хотел, не ной». Отличный совет, но я вроде не собирался. Даже толком пока не помню, что означает «ныть», и какое от этого можно получить удовольствие.

Третий плакат я вижу, повернув голову. Он висит над диваном и гласит: «Не забудь, что решил разбомбить Серый Ад». «Разбомбить ад» – ничего так звучит. То ли я – контуженный пилот тяжелого бомбардировщика, то ли невовремя падший ангел Армагеддона. Мне нравятся обе версии, даже не знаю, какую выбрать. Но боюсь, и «разбомбить», и «ад» – это все-таки просто метафоры. Или гиперболы. Или какие еще бывают выразительные средства? В общем, оно. Кто-то недавно при мне шутил – дескать, гуманитарное образование не пропьешь, но у меня, похоже, начало получаться. Вон даже не сразу вспомнил термин «троп».

Зато я постепенно начинаю понимать, что происходит. Это не бетонная стена меня придавила, а закон всемирного тяготения. Просто мое тело теперь весит, сколько ему положено. Не сто миллиардов центнеров, как можно подумать, а даже несколько меньше одного. И то, что мне с непривычки показалось почти полным отсутствием дыхания, на самом деле и есть оно. Хорошее, ровное дыхание, в пределах медицинской нормы, как обычно бывает у людей. Я успел отвыкнуть от такого режима существования, но на самом деле, ничего страшного. Просто очень уж резкий контраст между нынешним самочувствием и тем, как было в последнее время – да вот еще буквально вчера.