Макс Фрай – Желтый (страница 23)

Люси опомнилась первой, сказала себе: да ну, ерунда, кто угодно имеет право неудачно пошутить. А вслух предложила: «Идемте, времени мало, а я хочу показать еще кучу всего!»

Особого энтузиазма ее предложение у скисших экскурсантов не вызвало, но и возражать не стали. Уже хорошо.

Двор с картинками был на улице Соду, но вышли из него почему-то в переулок, освещенный всего парой очень тусклых, мертвенно-голубых фонарей, с таким раздолбанным тротуаром, словно его специально вспахали под посадку озимых драконьих зубов. Впрочем, в тот момент переулок не вызвал у Люси тревоги. Наоборот, показался знакомым, как будто она буквально вчера здесь в последний раз проходила, видела этот длинный приземистый дом с вывеской конторы нотариуса, магазином женского эротического белья и пивной, серую панельную пятиэтажку советских времен с гнилыми зубами разрушающихся балконов, заколоченную будку сапожника, закрытый киоск с «элитными», как гласила вывеска, чебуреками, ржавый до полной утраты изначального цвета «москвич» без колес, перегородивший пол-тротуара, шеренгу мусорных баков поодаль – обычная обстановка, в привокзальном районе везде примерно так.

Напротив пивной грузный нетрезвый мужчина в вязаной куртке, синих спортивных рейтузах и кроличьей шапке медленно кружился на одном месте вокруг своей оси, примерно как дервиши Мевлеви, только заметно пошатываясь, напряженно и сосредоточенно, как выученный урок, повторяя: «Твою мать, твою мать», – словно брань помогала ему устоять на ногах.

– Твою мать, – зачем-то повторила за ним голубоглазая Агне и обеими руками вцепилась в мужнин рукав.

Тот поморщился, словно от зубной боли, и с плохо скрываемым раздражением спросил:

– Экскурсия закончилась? Можно идти? Я пива выпить хочу.

– Пива, – эхом откликнулся Ганс. – Пива сейчас бы, да.

– Ну так пошли, вроде открыто, – предложил ему Митя. И добавил небрежно, как сплюнул: – Там недорого должно быть.

Люси лихорадочно соображала, как спасти хотя бы финал внезапно сдохшей экскурсии. Собиралась сказать, что неподалеку есть одно легендарное место, тоже вполне демократичное, в смысле, недорогое, зато с совершенно удивительной историей и отличным крафтовым пивом, так что можно завершить экскурсию именно там. Но вместо этого почему-то произнесла каким-то чужим, высоким, почти писклявым голосом:

– Если вам стало скучно, идите, конечно. Извините, что вас сюда затащила. Плохая оказалась идея – закончить экскурсию в привокзальном районе. Сама не знаю, что на меня нашло.

Говорила, а сама чуть не плакала. Ей сейчас было стыдно и тошно, в первую очередь, от себя, от малахольного бреда, которым уже полтора часа зачем-то забивала головы взрослым образованным людям, еще и деньги взяла за эту халтуру, как за настоящую работу, господи, ну кто так делает, совсем берега потеряла, сама во всем виновата, сама.

И от переулка ей было тошно, и от дурацкого уродливого района, застроенного бараками, почти сплошь заселенного постепенно спивающимися стариками, и от всего города в целом. Почему я вообще до сих пор здесь живу, истерически убеждаю себя и других, будто мне это нравится, натужно романтизирую нашу тоскливую провинциальную нищету? – с изумлением спрашивала себя Люси, словно опомнилась после долгого тяжкого сна, внезапно оказавшегося ее жизнью, которой, в сущности, совсем немного осталось, столько лет потеряла, их не вернуть.

Почему я не уехала из этой дыры, пока была помоложе? – с горечью думала Люси. – Даже не попыталась отсюда вырваться. С другой стороны, а куда? Кому я нужна со своим гуманитарным дипломом, только сезонные ягоды на плантациях собирать. Так до смерти и буду тут маяться, нищая романтическая идиотка, без семьи, без детей, без нормальной профессии, философский факультет провинциального университета это в наше время даже не смешно. И эти будут сидеть здесь до смерти, куда им выбраться из болота, они еще старше, всем в лучшем случае под полтинник, а то и за, поздно что-то менять, – думала Люси, с брезгливым сочувствием разглядывая своих клиентов, скучных, неопрятных, бедно одетых людей, ставших невольными жертвами ее позорной попытки конвертировать в деньги свой бессмысленный лекторский треп.

– Разделено царство твое и дано мидянам и персам[10]! – внезапно выкрикнул нетрезвый дервиш.

– Мене, мене, текел, упарсин, – автоматически процитировала Люси, сама не понимая, зачем. Видимо, чтобы блеснуть книжной эрудицией. Самое время, да.

– Чем паясничать, лучше деньги верните, – мрачно сказала голубоглазая Агне. – Дети последнее сдуру потратили на этот ваш ночной тур по привокзальным помойкам, сделали нам подарочек, уж порадовали, так порадовали. А сами теперь до конца месяца голодные будут сидеть.

Люси неопределенно пожала плечами, но про себя подумала: хрен вам деньги. Я на вас два часа потратила. Перевод прошел как «подарок», никто ничего не докажет. Ну и все.

И тогда крашеная идиотка зачем-то завопила, как припадочная: «Все не так!»

От ее истошного крика мир съежился и словно бы остановился, стал похож на убогую фанерную декорацию, даже ветер стих. Кроме ветхих строений и мусора здесь сейчас не было ничего – ни голосов, ни автомобилей, ни прохожих, только пьянчуга в кроличьей шапке, но и он больше не крутился и не бранился. Застыл на месте в какой-то неестественной скособоченной позе, словно из него внезапно вынули аккумулятор, не шевелился, молчал.

Все не так, – подумала Люси, наблюдая, как неприятный пухлый мужчина с кукольными голубыми глазами медленно, палец за пальцем отцепляет от своего рукава наманикюренную костлявую лапку жены. – Все не так, – снова и снова повторяла она про себя, мучительно, напряженно – не размышляя даже, а ощупывая эту короткую фразу, как слепой лицо незнакомца: в чем ее смысл?

– Все не так, и я не такая, – уже вполне спокойно сказала крашеная. – И все остальное тоже не такое, точно вам говорю. Я здесь рядом живу, я знаю этот район, он мой самый любимый, даже с виду совершенно другой. И вы не такие, – она обернулась к голубоглазой паре. – Я же помню, как вы держались за руки и как друг на друга смотрели, даже завидно стало, на меня так никто никогда не смотрел, потому что я всегда была страшная, а что не настолько тупая, как остальные телки, так за это не любят… – дернулась, как от пощечины, перебила сама себя: – Вот я опять что-то не то чувствую, думаю и говорю, но на самом деле я не такая. Еще совсем недавно точно не такая была, – она безнадежно махнула рукой и неожиданно заключила: – Это какой-то яд, то ли был в вине, то ли просто в воздухе. Мы все умираем, наверное. Может, и хорошо. Лучше уж умереть, чем превратиться в такую… в такое… в то, во что я сейчас превращаюсь. Уже почти превратилась, но еще больше превращусь, если не умру.

– Дура, мы уже умерли! – воскликнула Агне и разрыдалась, громко, горько и одновременно требовательно, как младенец, твердо усвоивший, что на плач обязательно прибегут спасать.

Митя, поколебавшись, приобнял плачущую жену за талию и погладил ее по голове. От этого Люси стало гораздо легче, как будто это ее погладили, или она сама кого-то погладила, родного и очень любимого. Удивительный эффект.

– По крайней мере, пить здесь пиво точно не надо, – вдруг сказал музыкант. – Пошли отсюда. В городе есть места и получше.

– Да все везде одинаковое, только цены разные, в центре с надбавкой за понты, – возразил Митя, но как-то неуверенно, таким тоном обычно возражают, когда хотят, чтобы кто-нибудь переубедил.

Все не так, – снова подумала Люси и наконец-то осознала смысл этих слов. И вдруг сообразила, на что это на самом деле похоже. Когда оказываешься на Этой Стороне, тоже вот так мгновенно меняешься, становишься кем-то совершенно другим. Причем только потом, уже задним числом осознаешь эти изменения, а в момент превращения кажется, ничего особенного не происходит, всегда примерно такой и была. В теле необычайная легкость, похожая на смех от приятной щекотки, в голове – веселые странные мысли, вроде твои, но все-таки не совсем. И настроение там сразу становится такое особенное, неповторимое; дело даже не в том, что оно лучше обычного, «лучше», «хуже» – вообще не разговор. Дома тоже бывают и радость, и вдохновение, и влюбленность, и ликование, и восторг, просто они проявляются и переживаются совершенно иначе. Принципиально иной, фундаментально отличный набор чувств.

В общем, все очень похоже, один в один. Только на Этой Стороне направление вектора изменений, условно говоря, устремляется вверх. Там становишься чуть ли не ангелом; по крайней мере, в гораздо большей степени ангелом, чем до сих пор была. А здесь, наоборот, какой-то перепуганной злобной свиньей. Но под слоем несчастной свиньи все равно осталась настоящая я, та же самая я, которая много раз была ангелом на изнанке, – изумленно думала Люси. – И то, и другое, в сущности, просто маски, временные состояния, такие же, как, например, во сне. Но какая же убедительная, достоверная маска эта несчастная свинья! Это куда же мы забрели, господи? Что за адская прореха в подкладке реальности, откуда взялась эта мрачная свинская щель?

– Пошли отсюда, – настойчиво повторил музыкант. – Умерли мы или нет, потом разберемся, а здесь оставаться не надо. Пожалуйста, так нельзя!