Макс Фрай – Зеленый. Том 3 (страница 70)

– Да, – флегматично кивает Стефан. – И это, с одной стороны, хреново, потому что делает его уязвимым. А с другой, иначе и не бывает. Всякий живой уязвим. Мне вон тоже жизнь много без кого не мила, так что ж теперь, удавиться? Или ради полной неуязвимости никого не любить?

– Так зачем выбирать? Это не альтернатива, а просто пошаговый метод. Хочешь всех разлюбить, сперва удавись. Могу спорить, других способов для нас с тобой уже нет.

– Да фигу тебе, а не способ, – ухмыляется Стефан. – Смерть любви не помеха. Хрен ты кого-то разлюбишь, хоть сто раз удавись.

– Ясно. Значит помирать – вообще никакого смысла. Ты меня окончательно убедил.

Вот хорошо бы, – без особой надежды думает Стефан. А вслух говорит:

– Ты кофе давай вари. Если Кара рассердится, что ты на её кухне хозяйничаешь, вали на меня.

– Она бы не рассердилась. Я в последнее время здесь часто хозяйничаю. Гуманитарная помощь подшефным, чтобы веселей заседалось: кофе, глинтвейн и грог. Но Кары сейчас дома нет. И вообще никого. Необъятный простор и ничего священного, кроме, разве что, нас с тобой. Как думаешь, мы священные, или ещё не очень?.. Эй, ты зачем запустил в меня тапком? Типа ускорить процесс?

Десять минут спустя, получив чашку кофе, Стефан делает первый глоток, блаженно жмурится и говорит:

– Ты всё-таки гений, конечно.

– С учётом того, какое пережаренное фуфло Кара зачем-то купила, я точно он. Давай рассказывай, что случилось. Я всю движуху туманом в овраге проспал, только к полудню очнулся и ка-а-а-ак почувствовал сразу всё! И что Нёхиси больше нет, и что ты объявился. Радость без края и одновременно лютый трындец, словно сердце из меня вынули и унесли перемалывать в фарш. Чтобы успокоиться, специально пошёл к тебе обычным человеческим способом, просто через город пешком. И правильно сделал, пока шёл, от его счастья мне так полегчало, что сердце почти вернулось на место. Вот уж кто умеет утешить, когда сам в настроении! Что бы я делал вообще без него.

Стефан пьёт кофе и собирается с мыслями. Ему сейчас нелегко, потому что одними словами и бодрой интонацией не обманешь, надо искренне верить, что всё поправимо. Вообще не проблема, а полная ерунда.

Наконец он отвечает:

– Нынче ночью у города окончательно сдали нервы, и Нёхиси ломанулся за мной. Собственно, правильно сделал, интересы города в приоритете; хороши бы мы были, если бы остались тут такие красивые без него. Но от прыжков во времени Нёхиси снова обрёл всемогущество; ну, этого следовало ожидать. Прошлому от его всемогущества никакого ущерба, всё равно того дня давным-давно уже нет. Но вернуться всемогущим в наше объективно существующее сегодня было бы полным безумием. Нёхиси и не стал. Спасибо ему за это. Конец света – утончённое развлечение на любителя. А я парень простой.

– Да я тоже, пожалуй. Не надо нам тут никаких концов.

– Вот и Нёхиси так считает. Я вообще-то был не против рискнуть…

– Серьёзно?

– Абсолютно. Как по мне, лучше уж конец света, чем объясняться с тобой, куда подевался твой друг.

– Всё-таки ты меня здорово переоцениваешь, – польщённо говорит безымянный. – Конец света я устраивать не умею. И вряд ли когда-нибудь научусь.

– Да не то чтобы переоцениваю. Скорее трясусь над тобой, как наседка. Не хотел лишний раз огорчать.

– Ну знаешь, апокалипсису я бы тоже не особо обрадовался. Мне любая мелкая неисправность поперёк горла, а тут целый мир сразу взять и на хрен сломать! Хотя если бы к апокалипсису прилагался Нёхиси, чёрт его знает, может нормально зашло бы. Он умеет меня утешать.

– Вот именно, – невольно улыбается Стефан. – Примерно так и я рассуждал. Ладно, что сделано, сделано. Мы с Нёхиси решили не рисковать. Договорились, что я просто снова проверну номер с бубном, как в прошлый раз. Если в контракт будет вписано отдельным пунктом, что Нёхиси обязуется не причинять вред реальности, он её даже если захочет, не повредит.

– Всё-таки бюрократия – страшная сила, – вздыхает безымянный. – Не понимаю, почему она так чётко работает в магии, хоть убей!

– Ну так сила слова же! – объясняет Стефан. – Тем более, письменного. Любимый мой инструмент. Я грамоте очень поздно научился, лет двести к тому моменту в человеческом мире шаманом прожил. И отнёсся к буквам, как к новой разновидности магии; строго говоря, изначально они так и были задуманы, я просто сразу самую суть ухватил. Короче, в моём представлении письменность – чудо, поэтому у меня контракты и соглашения безупречно работают. Знал бы ты, как меня до сих пор от них прёт!

Я

Для того, кто ещё очень ясно и остро, не абстрактно, умом, а всем телом помнит, как жил в человеческой шкуре, странно быть нынешним мной – безмятежной, невзирая на обстоятельства, ослепительной ласковой тьмой, заключённой в привычную старую форму, которая из досадной помехи вдруг стала желанной опорой, и это конечно отдельно смешно.

Если доверять ощущениям, я сейчас одновременно иду и лечу, и плыву, проявляюсь и таю, падаю с неба ледяным ноябрьским дождём, поднимаюсь стылым поземным туманом вдоль крутых речных берегов, плачу, смеюсь, задыхаюсь, прорастаю обречённой предзимней травой. А по факту, просто сижу на холме, настоящей, убедительно твёрдой, неудобной с отвычки человеческой задницей на холодной, как камень земле. У меня за пазухой фляга, скорей всего, с ромом, если он ещё не успел ни во что превратиться; можно проверить, да лень. Я устал, у меня слишком много сил, я сейчас очень остро счастлив, мне бесконечно больно, и это красивое сочетание. Когда я счастлив, я – бескрайнее море, когда мне больно, на этом море поднимается шторм.

Я поднимаюсь к небу, как волна поднимается, но при этом остаюсь на земле, как море, которое тоже всегда остаётся на месте, не выплёскивается, как вода из таза, никуда не девается даже в шторм.

Всякий шторм, – понимаю я, поднимаясь невозможной волной, не-волной, – вовсе не выражение ярости, а просто попытка моря дотянуться до неба, в которое оно по уши влюблено. Заведомо обречённая, но кого это парит, нам ли с морем бояться, что не получится. Когда ты полон любви, невозможно снова и снова не пробовать; когда ты – море, нет такой неудачи, которую нельзя пережить.

Я бушую, как море и одновременно остаюсь на земле, достаю из кармана флягу, начинаю откручивать пробку; это простое, привычное действие мгновенно приводит меня в чувство, и я говорю вслух, обращаясь к Стефану, как будто он сидит рядом, а не шлёндрает невесть где:

– Дорогой друг, я тебя уже больше трёх суток не видел, хотя ощущаю твоё присутствие, и город по-прежнему счастлив, значит ты точно где-нибудь здесь. А Нёхиси до сих пор не вернулся. И к Тони третий вечер никто не приходит. И в воздухе какая-то неприятная стылая скорбь звенит. Всё это вместе настолько невыносимо, что я уже едва жив. Я бы мог велеть реальности, чтобы она немедленно, не откладывая, притащила тебя ко мне. Но по-моему, свинство призывать друга силой, как чужого постороннего демона. Пожалуйста, сам приходи.

Никто ко мне не приходит, конечно. Зато я поднимаюсь и бегом, вприпрыжку, как в детстве спускаюсь с холма. Ну Стефан есть Стефан, он вредный. Услышал, откликнулся, но всё равно повернул по-своему. Тебе надо, вот сам и иди.

Я, собственно, не то чтобы против. Наоборот, даже рад. Потому что пока Стефан показывает характер и демонстрирует, кто здесь самый главный, ничего не пропало, нормально у нас дела. Видел я его пару раз покладистым и на всё авансом согласным – когда он меня воскрешал.

Там, на небе, к которому я поднимаюсь (не «небо», не «поднимаюсь»; человеческими словами про такие вещи не говорят, и правильно делают, что ни скажи, выйдет ложь, но чтобы хоть приблизительно описать, что со мной сейчас происходит, назовём эту сладкую страшную силу «небом», а моё усилие к ней прикоснуться словом «подъём») – так вот, на условном небе, куда я поднимаюсь условной волной, мне говорят (мне молчат, мне кричат изнутри, раздирая криком на части, мне с бесконечной нежностью шепчут): ты есть.

Спустившись с холма, я прохожу всего пол-квартала и сворачиваю во двор, оттуда через узкую щель в заборе кое-как пролезаю в соседний, где снова упираюсь в забор, который, на самом деле, даже не особо ловкому человеку легко перелезть, но меня уже крепко достало обилие заграждений, поэтому забор исчезает, как не было. Туда ему и дорога, вот уж чего совершенно не жаль.

– И так будет с каждым! – обещаю я, ощущая, как в ответ на мою угрозу все городские заборы с перепугу спешно проделывают в себе здоровенные дырки, а самые умные просто сшибают со своих калиток замки.

Молодцы, что тут скажешь. Демонстрируют договороспособность. Никому не нравится исчезать.

Перевоспитав рукотворные преграды, я сворачиваю за угол трёхэтажного дома и внезапно упираюсь носом в ветхий кирпичный сарай. У нас таких много, чуть ли не в каждом дворе, забиты хламом по самую крышу, так что хозяевам самим уже страшно лишний раз туда заходить. Однако обычно сараи не сияют, как сверхновые звёзды, и Стефан на пороге каждой крест-накрест заколоченной досками двери, как правило, не стоит.

– Отличный у меня особняк, как считаешь? – смеётся он и протягивает мне руку: – Давай, заходи.

– Ну ты докатился, – ухмыляюсь я, переступив порог и оказавшись в одной из самых уютных гостиных на свете; всё-таки Стефан умеет устроиться, хоть и говорит при всяком удобном случае, что ему на домашнюю обстановку с высокой башни плевать. – Допрыгался! Такой был солидный домовладелец и властелин времени. А теперь ютишься в сарае, в сегодняшнем дне, как последний босяк.