Макс Фрай – Зеленый. Том 2 (страница 72)

Сумерки сгущались стремительно, все-таки зимой очень рано темнеет. Тут ему, конечно, не повезло – в темноте всякий морок становится убедительней, так достоверно выглядит и звучит, что поневоле начинаешь высматривать дорожные знаки, словно и правда лавируешь по улицам незнакомого города: а здесь вообще можно проехать? Точно движение двустороннее? «Кирпич» не висит? Улицы Барселоны незаметно сменились кварталами какого-то совсем странного города-лабиринта, красивого, как в кино. Эдо не останавливался, даже не сбавлял скорость, чтобы получше их рассмотреть, но все равно видел, как мимо проплывают белые стены, плоские крыши, спиральные лестницы, уходящие ввысь, алые башни, зеркальные тротуары, сияющие витрины, буйные пригородные сады.

Думал: ну надо же, до какой степени я бродяга. Даже из хаоса вытаскиваю исключительно улицы каких-то прекрасных чужих городов. Вот бы они навсегда тут остались, и можно было однажды приехать, все увидеть, все обойти, посидеть во всех забегаловках; ладно, хотя бы в одной из них. Но исчезнут, конечно. Не настолько я крут, чтобы, просто проехав мимо, реальность навсегда изменить. Вот если остановиться, выйти и там прогуляться, тогда может быть что-нибудь и останется, хотя бы в виде постоянного миража, как в Лиловой пустыне… Ладно, ладно, сам знаю, что так не надо. Хаос есть хаос. Мне-то, скорее всего, понравится с ним играть. Но кто тогда, интересно, поедет на выставку Базелитца? И кто Марине машину вернет?

Мимо следующей заправки он проскочил со свистом, приняв ее за очередное наваждение; потом уже вспомнил, что заправки отличаются от наваждений лампами ярко-синего цвета, чуть более теплого, чем у Тониного Маяка. Почему-то хаос не умеет создавать иллюзию синего света. Или умеет, просто с ним как-то договорились? Твори, дорогой, что хочешь, кроме синего света. С кем угодно можно договориться, и с хаосом тоже наверняка.

Осознав, что заправка была настоящая, натурально застонал от досады. Бак еще почти полный, но зверски хотелось кофе и покурить. Не возвращаться же, – думал Эдо. – Ладно, заправки примерно каждые сто километров, до следующей не так уж долго терпеть… хотя, будем честны, очень долго. «Через сорок минут» сейчас почти равно «никогда». Помаявшись, решился на компромисс. Чуть-чуть приоткрыл окно и закурил.

Зря так сделал, потому что снаружи теперь доносилась музыка, причем не какая попало, а гипнотическая Цветина труба. И уносила его в такие сладкие дали, где до сих пор не бывал никогда. Но Эдо отлично держался – примерно полсигареты. А потом понял, что уже какое-то время едет, закрыв глаза. И это, конечно, совсем никуда не годилось. Перевернуться на междугородней трассе – это было бы дааа.

Ткнул горящей сигаретой в запястье, взвыл от боли, от нее же очнулся, на хрен закрыл окно и наконец-то сделал, как Сайрус советовал: достал из бардачка телефон. До сих пор не звонил, потому что хотел внезапно свалиться Тони на голову, устроить суперсюрприз. Но ладно, звонок с незнакомого элливальского номера тоже сойдет.

Набрал номер Тони Куртейна, радуясь, что помнит его наизусть. Считал гудки: первый, второй, четвертый, седьмой, десятый – да куда ж ты подевался, засранец? Неужели спать завалился? Быть такого не может, рано еще совсем! Наконец Тони взял трубку, и Эдо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, как ни в чем не бывало спросил:

– Ты тогда в Элливале на ярмарке какое желание загадал?

Тони Куртейн

Тони Куртейн сидит на самом верху, в крошечной комнатке; будь его Маяк настоящим, в смысле, обычным, там располагалась бы световая камера и был бы установлен фонарь. Фонарь, впрочем, и так установлен – пока только в Тонином воображении. Но что может быть важнее воображения смотрителя Маяка? На нем здесь все держится, начиная с самого Маяка, который раньше, при Тониных предшественниках, был обычным домом из темного кирпича, а теперь выглядит как самый настоящий высоченный, метров двадцать, не меньше, береговой маяк.

Иногда Тони Куртейн карабкается по крутой, почти бесконечной лестнице к невидимому фонарю – не потому, что с ним действительно надо как-то возиться, а чтобы этим поступком его существование дополнительно подтвердить. Чтобы фонарь, благодаря регулярным визитам смотрителя, сам поверил в себя. Когда говоришь это вслух, звучит, прямо скажем, не очень; Тони Куртейн и сам это понимает, поэтому не рассказывает никому.

Тони Куртейн слышит, как внизу звонит телефон. Думает: да что ж такое, опять я забыл сунуть его в карман! Думает: вот есть же на свете люди, которые умеют звонить настолько невовремя! Думает: это не служебный, а мой мобильный, значит, ничего не стряслось. Думает: кто бы ты ни был, придется тебе позвонить попозже, не буду я ради тебя вниз бежать. Последнюю мысль он додумывает, уже спускаясь по лестнице, причем перепрыгивая через ступеньки, бегом.

Оказавшись внизу, в гостиной, Тони Куртейн хватает телефон и видит, что звонят с незнакомого номера. Но все равно заранее ясно, кто это. Этот засранец вечно свой телефон на Другой Стороне забывает и звонит потом, откуда получится. Интересно, у кого он сегодня телефон отобрал?

Тони Куртейн нажимает зеленую кнопку и открывает рот, чтобы спросить: «Где тебя черти так долго носили? Ты что, на обратный самолет опоздал?» – но Эдо успевает первым. И спрашивает:

– Ты тогда в Элливале на ярмарке какое желание загадал?

– Желание? В Элливале? На ярмарке? – растерянно повторяет Тони Куртейн.

– Лотерейный билет!

– Елки. Ты нашу поездку вспомнил?

– И еще дофига всего. Но сперва расскажи про желание. Я тогда загадал себе интересную жизнь. А ты?

– Глупость ужасную, – невольно улыбается Тони Куртейн. – Стать самым крутым человеком в мире. Именно в этой формулировке – «самым крутым».

– То-то Маяк при тебе так хорошо заработал, – смеется Эдо. – Осталось изобрести прибор для измерения крутости. И все человечество на замеры загнать, а то так и не выясним, сбылось ли твое желание. Мое-то – сто пудов да.

– Ты зайдешь-то когда? – спрашивает Тони Куртейн. – Откуда звонишь?

– Из машины, – жизнерадостно откликается тот.

– Из какой?!

– Если это действительно важно, у меня бирюзовый «ханс». Фигачу по трассе из Элливаля со скоростью… вот прямо сейчас, стыдно сказать, всего-то сто двадцать. Какой-то я оказался слабак. Но доеду, куда я денусь. Просто пока не знаю, когда.

Тони Куртейн хочет сказать: «Ты врешь, у тебя идиотские шутки, ты окончательно чокнулся, какой может быть Элливаль, ты дурак, ты растаешь, тебе же здесь долго нельзя», – но вместо этого говорит с почти испугавшим его самого спокойствием:

– У тебя же нет междугородних прав. И обычные сто лет как просрочены. Ты их после возвращения не продлевал.

– Ну значит штраф заплачу, – веселится Эдо. – Только чур, тебе лично. Потом вместе пропьем. А то я как раз без подарков. Даже без штанов возвращаюсь; не подумай дурного, всего лишь без запасных.

– Но тебе же нельзя… – наконец начинает Тони.

– Да можно. Мне все теперь можно. Только за рулем нельзя засыпать. Но это вполне разумное требование. Поэтому будем меня развлекать. В смысле, трепаться весь вечер, всю ночь – в общем, сколько понадобится. Сам ненавижу по телефону, но лучше так, чем никак. Тут, понимаешь, темно, как в заднице, вокруг Пустынные земли, на обочинах хаос прельстительно булькает, высятся зачарованные города, звучит снотворная музыка, у меня глаза закрываются; короче, я еду домой, и мне нужен Маяк.

Тони Куртейн выходит из дома. В руке у него телефон, в кармане куртки – бутылка, в бутылке – ром. У него четкий, продуманный план: пойти не пойми куда и бродить там, сколько получится. А Эдо обязательно, это не обсуждается, должен приехать прежде, чем телефон разрядится в ноль.

– Да, – говорит он, – естественно, я тебя слушаю. И ору: «охренеть!» – буквально после каждого слова. Но только внутренним голосом, потому что вышел на улицу. Ну и чтобы не перебивать.

Тони Куртейн садится в двадцать первый трамвай, одновременно с ним появившийся на остановке. Думает: ясно теперь, что мое «все равно куда» это, без вариантов, к морю. Даже странно, что сам об этом не вспомнил. Все-таки наш двадцать первый – лучший. Самый умный в мире трамвай.

– К морю еду, – говорит он. – Да, пока там же, где осенью было, рядом с конечной двадцать первого. Будем с морем пить ром, я – от нервов, а оно – за компанию. Обойдешься… ладно, ладно, оставим. Но максимум – пару глотков.

Тони Куртейн прижимается лбом и носом к холодному стеклу, за которым сейчас только темнота и цветные огни. Закрывает глаза, представляет заправку, к которой приближается Эдо, блеск металла, светлое здание кафетерия, синие фонари. Все заправки друг на друга похожи, но пусть это будет «Черное дерево», названная в честь огромного ясеня на обочине. Она относительно близко, по крайней мере, не в полутора тысячах, а всего в шестистах с небольшим километрах от нас.

– Конечно, остановись на заправке, – говорит он. – Покури, купи себе кофе, долей, сколько надо, в бак. Только звонок не сбрасывай, вдруг потом не дозвонишься. Ну мало ли. Нет, не лучше. Маяк заказывал? Вот и делай, как я прошу.

Тони Куртейн одним ухом слышит, как Эдо торгуется: «Можно вместо двойного эспрессо как-то сделать, например, четверной?» – а в другое откуда-то издалека, словно он не сидит в трамвае, а проходит мимо по улице, доносится голос водителя: «Следующая остановка Смешной переулок». Получается, скоро уже конечная, охренеть.