Макс Фрай – Зеленый. Том 2 (страница 36)

От пробежки шумит в ушах, сердце колотится, как дурак – или дура? По-литовски сердце девчонка, «она», по-английски вообще «оно», по-русски вроде бы тоже. А в итальянском сердце мужского рода. Сердце – итальянский мужик, – весело думает Тони, нашаривая в кармане кошелек, в котором должен быть проездной. Но нашел только пригоршню круглых жетонов, хрен знает, что это и зачем. Пока их разглядывал, трамвай пересек проспект Гедиминаса, ярко освещенный, украшенный к Рождеству, и свернул на тихую Разноцветную улицу, больше похожую на дачный поселок, но Тони не удивился совсем. Когда на его плечо легла рука двойника и Тони Куртейн спросил: «Давно так катаешься?» – тоже не удивился, конечно. Чего удивляться, он же на это свидание с утра собирался, а что перепутал троллейбус с трамваем, дело, по рассказам очевидцев, обычное, и скорее большая удача, чем досадный факап.

Ответил, подвинувшись, чтобы освободить ему место:

– Да вроде недолго. Только что сел.

– С утра, как проснулся, знал, что если поеду к морю, обязательно встречу тебя, – сказал Тони Куртейн. – Но что не на берегу, а прямо в трамвае, это, конечно, сюрприз… Слушай, может, тебе шарф отдать? Ты, похоже, замерз, как цуцик. Вон как дрожишь.

– Да ну, ни фига не замерз. Видимо, это моя потаенная суть трепещет, – усмехнулся Тони. – Шарф не поможет. Да и не надо. Ей положено трепетать.

Саша

Лоренца однажды показывала альбом фотографа с длинной иностранной фамилией; фамилию Саша сразу забыла, да и работы не помнила, они для нее слились в какой-то сумрачный ком, но это неважно, важно, что Лоренца тогда сказала: «Его фотографии выглядят так, словно он шаман из другого мира, наелся каких-нибудь тамошних мухоморов и пришел в мир духов, то есть к нам. Ему здесь явно стремно и ни черта не понятно, ходит, смотрит по сторонам, фотографирует нас, но не как людей, а как фантастических тварей, чтобы потом дома приятелям хвастаться: смотрите, в каком странном месте я побывал!»

Ну, Лоренца вообще умеет красиво объяснять про художников. Если даже картины не особенно нравятся, все равно будешь считать художника гением, пока Лоренца о нем говорит. Ей бы все это записывать, какая бы книжка была! Но Лоренца отмахивалась: кому интересны мои дилетантские рассуждения, я же не искусствовед, а простой инженер.

Ладно, дело хозяйское. Факт, что Лоренца сказала про фотографа: «Пришел в мир духов, то есть к нам», – и это почему-то впечаталось в Сашину память, осталось там навсегда. Лоренца давным-давно уехала в Копенгаген, получила там отличный контракт, а Саша все вспоминала ее слова и пыталась представить, какими бы нас увидел шаман из другого мира. И как бы он потом увиденное друзьям и самому себе объяснял.

А однажды шла домой промозглым ветреным зимним вечером, примерно таким, как сейчас, и вдруг решила в это поиграть. Как будто она сама – шаман из другого мира, как тот фотограф с длинной фамилией. И вот попала в странное место, где все необычно, ничего не понятно, зато интересно, и… нет, пусть будет не страшно. Предположим, я очень храбрый шаман. И мухоморы у меня ой какие забористые, – думала Саша, оглядываясь по сторонам, потому что – ну надо же как-то себя развлекать, когда ранним, но уже очень темным вечером идешь с работы домой знакомым маршрутом и вокруг ничего интересного, совершенно не на что бросить взгляд.

Заранее была уверена, что ничего не получится. Никакого воображения не хватит, чтобы хоть на секунду представить обычные вещи невероятными. Как вообще можно перестать узнавать знакомое? Как начать удивляться тому, что видишь изо дня в день?

Вот существа с темными телами и бледными лицами, – говорила себе Саша про идущих мимо людей. – Интересно, они меня видят? Точно видят, вон как уставились! Они случайно таких как я не едят?.. Да это их самих здесь едят! – веселилась она, проходя мимо троллейбусной остановки. – Приезжает гигант со светящейся пастью… аж тремя светящимися пастями, и эти бедняги сами добровольно идут ему в рот.

Получилось не особенно убедительно, но ей все равно понравилось. Поэтому назавтра Саша попробовала опять. И послезавтра. И еще много раз. Часто в эту игру играла, потому что когда ходишь пешком с работы, не от великой любви к одиноким прогулкам, а исключительно ради пользы, надо как-то себя развлекать. Это здесь такие холмы? – спрашивала себя Саша, разглядывая дома. – Или искусственные сооружения? А может они живые? Неподвижные каменные великаны с десятками внимательных светящихся глаз?

Сама не заметила, как втянулась. Неинтересно стало ходить просто так. И вымучивать из себя фантазии приходилось все реже. Стоило выйти на улицу и подумать: «я – шаман и пришла в мир духов», – как знакомый, давным-давно надоевший город начинал казаться диковинным местом, а вместо привычных деревьев, домов, прохожих, троллейбусов ее окружали духи, волшебники, удивительные существа со светящимися глазами, усами, рогами, сотнями тонких рук и распахнутых ртов, издающие непривычные звуки, совершающие загадочные движения, складывающиеся в непонятный, завораживающий узор.

Несколько лет так гуляла, и совершенно не надоело. А потом постепенно – если и был какой-то переломный момент, Саша его не заметила – начались настоящие чудеса.

Однажды встретила человека, у которого вместо лица была тьма, словно бездонную яму вырыли в капюшоне; совершенно спокойно мимо прошла, будто каждый день таких видела, только через несколько минут осознала и внутренне взвыла: мамочки, у него же не было никакого лица! В другой раз увидела респектабельного песьеглавца со светящимися глазами, он неторопливо шел по улице Оланду и держался так невозмутимо, словно быть песьеглавцем – обычное дело; впрочем, на него и правда никто внимания не обращал.

И кого только Саша с тех пор не встречала на вечерних улицах города по дороге домой! Совершенно прозрачную женщину, словно бы сделанную из стекла, лысого грузного старика, выдыхавшего разноцветное пламя, гигантского богомола в розовом пуховике, человека с костром вместо головы, девочку с зубастыми ртами на месте глаз, мерцающее в темноте существо, похожее на одушевленный шкаф с хлопающими дверцами, крылатого мальчишку, который летел метрах в трех над землей и тащил под мышкой здоровенного мужика. Всех не упомнишь, а записей Саша не делала, с самого начала решила, не надо записывать, это не эксперимент, не какое-нибудь исследование, а просто игра.

Иногда Саша замечала на тротуарах и мостовых светящиеся в темноте отпечатки ботинок, а иногда – что-то вроде фосфоресцирующей паутины, оплетающей верхушки деревьев и фонари. Видела, как обычные жилые дома на миг становятся сияющими дворцами, как земля отражается в небе, словно то стало гигантским зеркалом, а однажды бескрайнее, до горизонта изумрудно-зеленое море на месте реки Нерис. Причем даже не особо всему этому удивлялась – радовалась, чуть-чуть пугалась, но, в целом, сохраняла невозмутимость: в мире духов и должно быть как-нибудь так.

И только задним числом, обычно уже добравшись до дома, Саша осознавала, что видела нечто из ряда вон выходящее, такое, чего, по идее, просто не может быть. Думала: у меня что, галлюцинации? Серьезно? Это и есть они? Но почему-то не испытывала тревоги. Была совершенно уверена: я в порядке, ну какой из меня псих? Говорила себе с неизвестно откуда взявшейся спокойной уверенностью: просто я так классно играю в шамана, что мне подыгрывает весь мир.

Не относилась к игре серьезно – в том смысле, что никогда не считала ее какой-нибудь специальной «медитацией», «духовной практикой», или, прости господи, «колдовством». Просто игра, чтобы не было скучно возвращаться с работы, чтобы жизнь заиграла новыми красками, чтобы стало, как в детстве, интересно, весело и легко. И отлично же все получилось, спасибо Лоренце. Если когда-нибудь встретимся, с меня причитается, – думала Саша. – Идея-то про мир духов была ее. И тому фотографу с длинной фамилией тоже спасибо – вот бы он удивился, если бы я написала ему письмо!

Но на самом деле ничего она ему не написала бы, даже если бы фамилию помнила и адрес был. И вообще никому. Да и некому, на самом деле, рассказывать, не было у нее искушений. Ну не маме же с папой – то-то им радость услышать от дочки про песьеглавца, светящиеся следы на асфальте и одушевленный шкаф! И не друзьям, им такое неинтересно, не дослушают, перебьют. И совершенно точно не Марюсу, еще чего.

Впервые в жизни Саша чувствовала себя одинокой. Когда не с кем поговорить о своем самом важном, это и есть одиночество. Даже если это «самое важное» – просто придуманная тобой игра, – вот о чем она думала, пока шла домой. Не в обычное время с работы, а поздно вечером из гостей, с дня рождения тетки. Марюс с ней не пошел, сказавшись простуженным, и это он ловко выкрутился. На семейном празднике скучно, а дома можно весь вечер смотреть кино.

В шамана Саша сейчас не играла: выпила вина, и это сбило ей настроение. Хотелось не воображать всех вокруг фантастическими существами, а настоящего праздника с музыкой и цветами, или ярмарки с каруселями, или салюта на набережной, или шляться по барам, как когда-то с Лоренцей, и везде заказывать сидр или радлер, потому что цель не напиться, а как можно дольше гулять.