Макс Фрай – Замечательный предел (страница 77)

Ветер дул, мелкий дождь моросил (но одежда почему-то не промокала), трубы пели, гулко звенели колокола. Наира вела его за руку через людную площадь, окружённую молодыми платанами, и одновременно мимо здания городской филармонии, к Базилианским воротам, за которыми старый храм Святой Троицы в центре большого двора. Отто хорошо изучил этот двор прошлым летом, когда здесь снимали кино. Но и площадь с платанами он тоже откуда-то знал, хотя не жил в несбывшемся городе; впрочем, – беспечно думал счастливый Отто, – я, наверное, просто заранее вспомнил, как буду жить тут потом.

Жильвинас, менеджер музыкального фестиваля «Pasaulis skamba»[76], шёл по городу, чрезвычайно довольный, что до завершения концерта осталось всего полчаса. Он так устал, что даже не мечтал, как напьётся, когда всё закончится, напиваться – тоже активное действие, а Жильвинас хотел только лечь и лежать.

Жильвинас слушал колокола, почти с удовольствием вспоминал, насколько безнадёжной эта затея казалась ещё недавно, в августе, когда испанский маэстро самолично инспектировал колокольни и темпераментно ужасался их состоянию. Организаторы локти кусали, что с ним связались, были уверены, это провал. А мы сделали, – думал Жильвинас. – Спасибо, боже, у нас получилось. Испанец остался доволен. Колокола звонят.

Но что-то мешало Жильвинасу выдохнуть с облегчением. Ему казалось, что на репетициях колокола звучали иначе, не так, как сейчас. Хотя в чём именно заключается разница, Жильвинас не понимал. Положа руку на сердце, ему сейчас всё было по хрен, хоть что-то звенит, и спасибо, звонари с колоколен не падают, уже молодцы. Но что скажет испанец? Ему-то не по хрен. А дед энергичный. Чего доброго, опозорит нас на весь музыкальный мир.

Жильвинас остановился, прислушался. Нет, вроде с колоколами нормально, просто к их звону прибавился дополнительный, совершенно душераздирающий звук. Даже множество звуков, похожих на пение, завывание ветра и стоны. Иными словами, на звучание медных труб.

Он огляделся в поисках источников странных звуков, наконец задрал голову и обомлел. На крыше и балконах городской филармонии стояли мужчины и женщины с трубами – музыканты, духовики. И на крышах соседних домов, включая аварийный храм Святой Троицы, к которому, пока ремонт не закончили, даже близко лучше не подходить. Дудела вся эта братия, на взгляд Жильвинаса, чёрт знает как (взгляд неверный, просто усталому и растерянному человеку нелегко по достоинству оценить джазовый авангард).

Господи, – вяло ужаснулся Жильвинас. – Это что происходит? Откуда они все взялись? Разве так и было задумано – с трубами? А почему я не в курсе? Или я знал, но забыл? Так, всё, приплыли. Надо срочно брать отпуск. А лучше – менять работу. И в целом жизнь.

Он достал телефон, потому что, если появились проблемы, их надо сразу решить и забыть. Хотел набрать номер и понял, что не знает, кому позвонить. У кого надо спрашивать про дополнительных музыкантов, которые явно срывают концерт, заглушая колокола? По идее, у менеджера Жильвинаса, он должен знать, – подумал Жильвинас, криво ухмыльнулся и спрятал телефон обратно в карман.

Ассистентка Карина деликатно коснулась его рукава и придала лицу заботливо-вопросительное выражение – шеф, помогать? Жильвинас обрадовался. Про Карину-то он и забыл! Ассистентка умела следовать за ним незметной неназойливой тенью, Жильвинас за это её высоко ценил.

– Напомни, Кариночка, – ласково начал Жильвинас, – а где мы с тобой нашли такую толпу трубачей? И по какому контракту их нанимали? Чья бухгалтерия будет это счастье оплачивать, городская или фестивальная? Или они волонтёры-любители, как большинство звонарей?

– Каких трубачей? – спросила Карина, заранее готовая заулыбаться, как только шеф признается, что пошутил.

В первый момент Жильвинас захотел схватить ассистентку, встряхнуть, развернуть лицом к филармонии, насильно задрать ей голову и заорать: «Вот этих!» Собственный гнев испугал его гораздо больше, чем тот факт, что он доработался до самой настоящей галлюцинации. До какофонии архангельских труб! Жильвинас закрыл лицо руками, вдохнул, очень медленно выдохнул, сказал Карине:

– Неудачная вышла шутка, забудь.

Лех сказал:

– Это, конечно, большая удача, что у нас с тобой настолько совпали музыкальные вкусы. Я сам без ума от джазовых импровизаций и совершенно дурею от духовых. Знаешь сказку про дудочника, который детишек увёл из города?

Надя кивнула:

– Rattenfänger von Hameln[77]. Классика. Одна из самых известных ваших легенд.

– Я-то давно уже взрослый. А всё равно как миленький побежал бы за ним.

– И там бы мы с тобой встретились, – подхватила Надя. – Но, кстати, может, и встретились. Вдруг мы в прошлых жизнях были теми детьми?

Лех всерьёз, надолго задумался. Наконец вздохнул и помотал головой:

– Теоретически такое вполне возможно. Но сейчас я не вспомню. Не смогу как следует сосредоточиться. Со мной случилось всё самое лучшее сразу – и Вильно, и ты, и музыка. Я теперь сам не свой. Ещё и голодный! Но с этой бедой понятно как справиться. Пошли со мной. По традиции, в бывшем монастырском дворе за зданием филармонии во время больших концертов волонтёры всегда варят суп. Для музыкантов, но и слушателей накормят, если те сюда забредут. Чуешь запах?

– Ещё бы! – воскликнула Надя. – У нас так пахнет на закате у моря, когда рыбаки разводят костры и варят уху.

– Я внезапно поняла, на что всё это похоже, – сказала Надя, пока они шли через двор, освещённый вперемешку фонарями и факелами, к костру, на котором дымился и булькал огромный котёл. – На Тимкино стихотворение. Как будто мы оказались в нём.

– Матерь божья. Тим пишет стихи? На каком языке? Неужели на вашем? А так можно вообще?

– Нельзя, к сожалению. Поэзию даже нормально переводить не выходит, по крайней мере, до сих пор ещё не было случая, чтобы кто-нибудь сделал мало-мальски приемлемый перевод. А Тимке просто однажды приснилось, что он стал поэтом. И то мы полночи его успокаивали, так он был потрясён. Правда, потом Тимка вспомнил, что слов в его стихах вовсе не было. Только запахи, звуки, может, что-то ещё. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. Даже дымом и рыбой там тоже пахло. Правда, не варёной, а жареной. Но всё равно, согласись, хорошо.

– Хорошо, – согласился Лех. И объявил: – Мы голодные, погибаем, спасайте! – потому что они уже подошли к костру.

– Ладно, спасём, – сказал пожилой мужчина в непромокаемой куртке, царственно взмахнув черпаком. – Во время концерта погибать не положено. Музыка не для того.

– Вот так мы примерно и жили. И сейчас иногда живём, – сказал Лех, когда они отошли от костра и уселись на лавку. Специально выбрали место, где было слышно музыку с площади, чтобы уха смешалась со звуками, сейчас это было так же обыденно и желанно, как добавлять в еду перец и соль.

Надя серьёзно кивнула:

– Отлично у вас получается. Я тебе говорила, что, оказавшись в Вильнюсе, поняла, что он похож на мой родной город Грас-Кан? Нет? Ну вот, говорю: похож. Хотя с виду ничего общего. У нас старый город вырублен в высокой скале, а всё остальное выглядит его естественным продолжением, словно это не люди строили, а сумасшедший, но очень добрый художник нарисовал. Но вот эта здешняя безмятежная лёгкость, которая иногда ощущается даже в сбывшемся Вильнюсе – совершенно наша, Грас-Канская. Ни с чем бы не перепутала. Она особенная, во всём Сообществе больше нигде такой нет. Говорят, это потому, что у Грас-Кана очень низкий коэффициент достоверности… Ой, так вот в чём причина этого сходства! Только сейчас дошло.

Лех нахмурился:

– Если я правильно понимаю, что такое «коэффициент достоверности», у нас он пока вообще отрицательный. Минус, например, миллион.

– Неправильно понимаешь. Коэффициент достоверности не может быть отрицательным. Он означает, сколько раз эту реальность, страну или город кто-то создал. Сочинял о ней книги, пел, видел сны, рисовал, врал, пророчил, шаманил, рассказывал сказки, каждый день поминал в молитвах или кино снимал. Способ не имеет значения. Важно, чтобы создатель нерасчётливо вбухал в мечту всю свою жизнь и силу, а не просто от скуки сочинял ерунду. Тогда из слов рождаются грёзы и сновидения, обжигают сердца самых чутких мечтателей в разных мирах, понуждают их верить, надеяться, не сдаваться, молиться о чуде, не пойми чего ждать. Всё это накапливается, накручивается, громоздится одно на другое, и однажды – бабах! – всё, есть такая реальность. Причём во все стороны сразу, с богатым прошлым и целым веером возможных будущих, как нормальной реальности и положено, словно не только что появилась, а всегда и была.

– Как интересно оно работает, – удивился Лех. – Ух, как мне хочется на этот овеществлённый вымысел хоть одним глазком посмотреть!

– Да я бы тоже хотела его тебе показать. Но пока, к сожалению, пролетаем. Я не приведу тебя в Лейн из потусторонней реальности. Не смогу такое сейчас вслух сказать. Мне пока даже думать об этом всерьёз не стоит, сразу темнеет в глазах. Но это, конечно, не означает, что никогда ничего не получится. А только, что надо ждать.

Лех кивнул:

– Понимаю. У ведьм это так же работает. Перед тем как взяться за дело, заранее чувствуешь, получится или нет.