Макс Фрай – Замечательный предел (страница 27)

Дана решительно встала, благо легла спать одетой, в свитере и спортивных штанах. Она и дома так часто спала в последнее время, иногда даже не расстилая постель, прямо на покрывале, укутав ноги старым пальто. Не потому что мёрзла, в квартире было тепло, просто когда живёшь в состоянии глубокого горя (Дана боролась с ним яростно, но почти безуспешно весь январь и февраль), пижама и чистые простыни добавляют к горю ощущение полной беспомощности, а обычная уличная одежда почему-то успокаивает, поддерживает, помогает уснуть.

– Надеюсь, вам снится, что у нас есть лёд, и тоник, и джин, – сказала она Поэту. – Лично я не уверена. Просто не помню. Сейчас поглядим… Да, всё на месте. Значит, сделаю вам джин-тоник. А мне надо кофе. На вас варить?

– А давайте. Кажется, именно кофе я у вас никогда не пил. – Поэт помолчал и добавил: – Спасибо. Вы бесконечно великодушны. Что бы я там ни рассказывал про сновидения, но с вашей-то точки зрения я припёрся сюда среди ночи. И бесцеремонно вас разбудил.

– Это да, – усмехнулась Дана. – С другой стороны, в своей «Крепости» я хозяйка. Значит, ваша бесцеремонность – моя ответственность. Если бы я не хотела, вы бы и не пришли.

– Вы всё правильно про себя понимаете. Хозяйка каких поискать, – согласился Поэт.

В награду за комплимент он получил джин-тоник с розовым джином, недавно вошедшим в моду и достаточно дорогим. Дана его точно не покупала. В её внутреннем списке «сто способов разориться» покупка дорогих алкогольных напитков для бара значилась пунктом номер один. Но это не помешало красивому модному джину появиться на полке. Молодец Поэт, что тут скажешь. Увидел сон-лакшери.

Дана отнесла гостю стакан, сказала:

– Если хотите, курите. Вытяжку я включила. А форточка у нас открыта по умолчанию даже в морозы, я её закрываю, только когда ухожу. Не представляю, как люди всю зиму живут с закрытыми окнами, раз в неделю открывают проветрить. В лучшем случае на пять минут перед сном.

– Не факт, что они вообще объективно есть, эти люди, – усмехнулся Поэт и достал портсигар.

– Ваши бы слова да богу в уши, – вздохнула Дана.

– Считайте, они уже там. Но кому от этого легче. И так понятно, что всё – иллюзии. Разного качества и разной степени достоверности. Вам досталась довольно паршивая и одновременно достаточно убедительная, чтобы могла причинить настоящую боль.

– Только это она и может, – сердито фыркнула Дана. – Больше ни для чего не годится. И посреди всего этого ужаса внезапно мы с нашей «Крепостью». Прекрасные и неуместные. Такая смешная досталась судьба.

– Нет, – возразил Поэт. – Судьба вам досталась другая. Эту вы сами связали. Как свитер, себе по размеру, такую, как захотели, модель. Из невидимых глазу сияющих нитей, которые – не иллюзия. Из которых плетётся всё… У вас кофе не сбежит, пока я тут разглагольствую?

– Не сбежит, – ответила Дана. – Не было команды сбегать.

Но всё-таки вернулась к плите, где томилась джезва, которую она зачем-то поставила на огонь вместо того, чтобы привычно, на автопилоте, как всегда поступала, проснувшись, сделать френч-пресс. Джезву Дане подарила Юрате. И кофе в ней в основном варила она сама. Так, наверное, поэтому я и схватилась за джезву, – подумала Дана. – Чтобы хоть в чём-то быть как Юрате. В любых непонятных обстоятельствах будь как Юрате! Задача невыполнимая, но сама её постановка уже хороша.

– Надеюсь, вам приснится, что кофе в «Крепости» обалденный, – сказала она Поэту. – Не уверена, что я с этим справлюсь сама. Редко варю кофе в джезве. Честно говоря, почти никогда.

– Да, естественно, обалденный, – улыбнулся тот. – Скверный кофе приравнивается к кошмару. А кошмары я смотреть не подписывался. Вот вы смеётесь, а у меня действительно договор.

– Сама бы такой подписала, – вздохнула Дана. – Если уж всё иллюзия, лучше иметь возможность выбрать, какие сны я согласна смотреть.

– Вам, к сожалению, договор не положен, – серьёзно сказал Поэт. – У нас с вами позиции разные. Вы – Хозяйка, а я – Свидетель.

– Надеюсь, защиты, – вставила Дана. Хотя не собиралась его перебивать.

Но Поэт согласился:

– Можно и так сказать. Моя задача – видеть сны об этом человеческом мире. Но не всё подряд, что тут происходит, а только то, что нравится мне. Ну, теоретически может понравиться. Так-то заранее не всегда угадаешь. Но я обычно угадываю. А если нет, просыпаюсь. Я не обязан видеть сны про всякую дрянь. Больше того, обязан таких снов не видеть. Избегать их любой ценой. То, что мне снится, наполняется силой. Становится как бы уверенней и плотней. Хорош бы я был, помогая здешним кошмарам становиться ещё сильней.

– Надо же, – удивилась Дана. – У меня в юности была романтическая идея, что, когда мы беспричинно, но безусловно счастливы, это потому, что ангелы видят нас в своих снах.

– Вряд ли я именно ангел. Хотя хрен разберёшься, что именно люди имеют в виду, когда говорят это слово. И те, кого я вижу во сне, далеко не всегда ощущают беспричинное счастье. От моего внимания многим становится не по себе. Но всё равно вы почти угадали. Насколько в принципе может угадать человек.

Дана налила кофе в чашки, одну поставила перед гостем, из второй осторожно – горячо! – отпила. Кофе и правда вышел отличный. Но горький вкус ей напомнил, как обстоят дела.

– Вам сейчас, наверное, и посмотреть-то во сне толком нечего, – сказала она.

– Да ну что вы! – улыбнулся Поэт (и Свидетель). – Времена тут у вас, прямо скажем, не очень. Но на этом фоне ещё ярче проявляются воля к жизни, сострадание, сила духа, мужество, любовь, доброта. В этом мире стало так много прекрасного, что я, как вы сами, возможно, заметили, давно у вас не бывал. Просто не успеваю! Хотя ваш бар и весь город мне нравятся. Любимые сновидения. Можно сказать, входят в мой личный топ-тен.

Дана села рядом с его креслом на пол, закрыла лицо руками, почти беззвучно сказала:

– Спасибо, что вы нас любите. Но это не помогло.

– Вам только кажется, – беспечно ответил Поэт. – Человеческий мир вечно бьётся в агонии, но вы не обязаны разделять его муку. Даже скорее обязаны не разделять. Потому что вы – это вы. Каждый должен делать что может. А вы можете очень много. Но в списке того, что вы можете, совершенно точно нет пункта «сидеть и страдать».

– Да что я могу, – пожала плечами Дана. – Разве что эту ночь продержаться. И завтра день простоять.

– А потом ещё ночь и день, – подхватил Свидетель-Поэт. – Зачем далеко загадывать. Каждый раз – всего одну ночь и день. Этого совершенно достаточно. Жизнь торжествует и продолжается, пока мне есть что видеть во сне.

Вильнюс, февраль 2022

Дана проснулась в полдень и сказала: «Спасибо», – себе и своей судьбе, и её непостижимому автору, совершенно как в старые времена. Само как-то вырвалось, произнесла, а уже потом открыла глаза. Удивилась (не удивилась). Встала, проверила полку, давешний розовый джин был на месте, такой молодец. Пошла к окну и долго смотрела на улицу Шестнадцатого Февраля – из полуподвала, снизу вверх, как ребёнок на взрослого, с детским насторожённым выражением: «В каком ты сейчас настроении? Мне не прилетит?»

На улице было безлюдно; впрочем, на улице Шестнадцатого Февраля безлюдно почти всегда, хоть она и находится в самом центре, есть у нас такие места, словно бы заговорённые, всюду носятся толпы, а тут – пустота. Пока Дана смотрела в окно, мимо проехал мальчишка на самокате, прошла женщина с рыжей таксой, остановилась машина службы доставки, оттуда выскочил курьер в спущенной на подбородок тряпичной хирургической маске, посеревшей от долгого употребления, взял пакеты и побежал во двор.

Дана проводила его брезгливым и одновременно сочувственным взглядом, взяла телефон, написала Юрате: «Очень надо поговорить, я в „Крепости“, могу когда хочешь, куда скажешь прийти», – и пошла ставить чайник. Потому что утро без кофе – это ни в какие ворота, куда бы ни катился дурацкий человеческий мир.

Пока наливала воду, в дверь постучали. Дана невольно вздрогнула – господи, что случилось, кого принесло? – но почти сразу вспомнила, что она тут хозяйка, вдохнула, выдохнула и пошла открывать.

Вместо неприятностей на пороге стояла Юрате в белоснежном спортивном костюме. Объяснила:

– Я была так близко, что проще зайти, чем писать. Тем более, всё равно шла в кофейню. У тебя же ещё остался Мохамед Али из The Barn[24]?

– Естественно, – ответила Дана. – Я его никому, кроме тебя, не даю.

– Даже Артуру? – удивилась Юрате.

– Дала бы, да он не просит. Артур не гурман, ему всё равно.

Юрате кивнула и пошла искать джезву. Обнаружив её немытой, обрадовалась:

– О. Ты всё-таки начала варить кофе в джезве?

– Бес попутал, – сказала Дана. – Я, собственно, про этого беса и хотела тебе рассказать.

– Вот так заходишь с утра пораньше в подпольный бар, – восхитилась Юрате, – а тут вместо водки и мордобоя кофе The Barn и разговоры про бесов. Шикарная жизнь, декаданс.

– …а на прощание, – заключила Дана, – он положил в кружку для денег целую сотню и крепко меня обнял. Это было даже удивительней сотни – как будто что-то огромное, доброе меня обнимает, согревает, кутает в одеяло, чтобы сладко спала. Причём не только сейчас, а во всех временах, в те моменты, когда мне не хватало опоры, заботы и вот этого проникающего под судьбу, как под кожу тепла. А теперь получается, что хватало. Задним числом, всегда, навсегда. И я от этого выросла оптимисткой, полной дурой, по нынешним временам. Но я согласна, мне нравится. Кто он вообще? Что такое? Ты знаешь?