Макс Фрай – Замечательный предел (страница 13)
– Не пропустишь, – пообещала Юрате. – Это технически невозможно. «Вбухивать силы» и веселиться на нашем банкете – единый, неразрывный процесс.
– Звучит как попытка зажать угощение, – рассмеялся Миша (Анн Хари). И сам удивился, услышав свой легкомысленный смех.
– Скорей как угроза. Что в вечности тебе уготована рюмка бальзама «Девятки»[17], а не только Данкин глинтвейн.
– Вряд ли я заслуживаю настолько жестокого обращения.
– Такого вообще никто не заслуживает. Но тут ничего не поделаешь, придётся выпить со мной за компанию. Мне было пророческое видение: однажды я эти «девяточки» полюблю.
– А этот будущий ты, который полюбит «девяточки», смог появиться из-за наших рисунков и надписей? Но это же просто каракули. Не понимаю, чем они помогли.
– Появился, когда нашёл способ умалить себя до такого ничтожества, которое даже эта реальность может вместить. Оказалось, только не падай, для этого надо беспробудно бухать.
– Что?!
– Что слышал. Воплощённый божественный свет распрекрасно проявляется в полумёртвой реальности в виде конченого алкаша. Ну, то есть, как распрекрасно. Изредка и фрагментами. Но это лучше, чем никак, никогда. Знал бы ты, сколько мне суждено однажды выпить местной дрянной настойки, чтобы себя молодого, потерянного обнять! Счастье, что не прямо на этой неделе, а целую вечность спустя. Заранее дурно от такой перспективы, но ладно, пусть. Главное, всё получится… получилось. Я гений. В смысле, когда-нибудь стану гением. И выход найду.
– Но зачем тогда рисовать и писать на стенах? И почему «Виталик»? Это же обычное русское мужское имя в уменьшительной форме. Тебя что, действительно в вечности так будут звать? Или фишка в том, что имя производная от «vita»? Потому что ты – сама жизнь?
– Я об этом как-то не думала. Чёрт его знает, может, и так. А наши картинки и надписи дополнительно убеждают реальность, что его присутствие здесь возможно. Уговаривают. Внушают. Как бы помогают реальности согласиться с тем фактом, что такое явление есть.
– Звучит совершенно безумно. Но главное, что работает.
– Да.
Какое-то время они шли молча. Туман рассеялся, теперь под ногами было не облако, а самый обычный мокрый от талого снега, предательски скользкий, ледяной под грязью асфальт.
– На самом деле, – вдруг сказала Юрате, – я совершенно уверена, что имя «Виталик», бутылка с крепкой настойкой, шапка-ушанка и всё остальное – излишество. И даже наши картинки не особо нужны. И без них как-нибудь получилось бы. Нет парадокса, с которым не справится всемогущее существо. Просто вот такое у него чувство юмора. У будущего меня.
– Вот эту страшную правду, – улыбнулся Миша (Анн Хари), – мне очень легко принять.
Вильнюс, февраль 2022
– Что-то совсем гадское в мире творится, – говорит Дана Артуру.
– Ты только сейчас заметила? – ухмыляется тот.
Он сидит на столе, который как бы барная стойка. То есть Дана с Артуром договорились называть его барной стойкой, а так-то он просто довольно высокий, бывший рабочий Пятрасов стол. На плече Артура удобно устроился куница Артемий. На коленях разлёгся безмерно довольный этим обстоятельством кот.
– Стало гаже, чем было. Хотя, казалось бы, гаже давно уже некуда. Но всегда есть куда! Хороший, кстати, сюжет для Борхеса. Он бы мог придумать ересиарха с учением, что адов бесконечное множество, и испытав все положенные страдания, душа опускается в новый, ещё более адский ад, где предыдущий начинает казаться раем. Про этот потерянный ад слагают легенды, передают их из уст в уста: там у чертей были вилы с тупыми концами. И температура горения дров не тысяча градусов, а всего восемьсот пятьдесят.
– Ну видишь, и без Борхеса справилась, – смеётся Артур. – А что у них там творится, нас не касается. Забей и забудь.
– «У них там» – это в смысле в Литве и в мире? Но мы-то здесь тоже живём.
– Это тебе только кажется, – улыбается ей Артур.
– Я имею в виду сугубо технические параметры. Если выйдешь из «Крепости», попадёшь не в открытый космос, а на улицу Шестнадцатого Февраля. Ну, правда, можно не выходить. Какое-то время. Пока еда не закончится и нам не отключат воду, электричество, газ.
Артур улыбается ещё шире:
– Данка. Ты почему мне не веришь? Всё будет отлично. И у нас, и на нашей улице. Точно тебе говорю.
– Я не то что лично тебе не верю. Просто чувствую надвигающуюся беду. Раньше мне тоже казалось, что нас ничего не касается, наша «Крепость» устоит в любых обстоятельствах…
– Так и есть! – подтверждает Артур, а Раусфомштранд начинает мурлыкать. Это с ним случается редко и неизменно поднимает Данино настроение. То есть самая тяжёлая артиллерия пущена в ход.
– Давай, пожалуйста, ты окажешься прав, – вздыхает Дана. – А мне просто сдуру мерещится всякая ерунда. Или чья-то чужая беда подошла так близко, что стала казаться нашей. Или я просто устала. Тяжёлая в этом году зима.
– Тяжёлая в этом году зима, – вздыхает ювелир Каралис (Борджиа, но, чтобы мне снова захотелось называть его студенческим прозвищем, он должен выглядеть повеселей). – Только-только январь закончился, а кажется, лето было года четыре назад. Я всегда говорил, что давно бы свихнулся без посиделок в «Крепости». А прямо сейчас, наверное, дуба бы дал. Вроде бы ничего не случилось, но при этом у меня ощущение, что в дополнение к старой, с которой мы худо-бедно научились справляться, сгущается новая тьма. Или это так старая выросла? Окончательно в силу вошла?
– Мне знакомая рассказала, – говорит ему Дана, – что в какой-то телепрограмме недавно проводили опрос населения с чудесной формулировкой: «Надо ли превратить жизнь непривитых в ад?» И половина опрошенных ответила утвердительно. Ад небось узнал о своей победе, обрадовался, собрал чемодан и уже приближается к нам.
– Всего половина? – удивляется Три Шакала. – Какой прекрасный результат!
– Кончай издеваться, – хмурится Дана.
– Я серьёзно. Сама подумай. Всего половина тех, кто согласился принять участие в телевизионном опросе. Это, скажем так, довольно специфическая публика. И даже они не единогласно выбрали ад! Ну слушай. Так уже вполне можно жить.
– Всё-таки ты великий гуманист, – заключает Дана.
– Звучит не особенно лестно.
– Как может, так и звучит. Но за вклад в мои персональные гуманистические идеалы ты первым получишь глинтвейн.
– Какой глинтвейн? Из чего ты его сварила? Я же только принёс вино.
Артур стоит на пороге в умопомрачительном огненном пальто Самуила, словно бы специально созданном чтобы искупить все грехи человечества, а то чего оно. В левой руке у него модная хипстерская авоська васильково-синего цвета, в правой тоже авоська, но попроще, винтажная, бабкина, из стародавних времён. Поэтому в неё влезло аж семь бутылок. А в новую – только три.
– Извини, – улыбается Дана. – Я просто забыла, что вино вчера ночью закончилось. Гости собрались, значит, надо срочно варить глинтвейн. Поэтому я достала из шкафа одну за другой три бутылки какого-то красного сухаря, вылила их в кастрюлю и только потом спохватилась, что у нас ничего не осталось, и ты побежал в магазин. Но вино всё равно никуда из кастрюли не делось. Это оно молодец. Я в него с перепугу сунула целых шесть апельсинов. На всякий случай. Ну всё-таки хрёнир[18]. Чёрт знает, какое оно на вкус.
– Я не чёрт, но теперь тоже знаю, – говорит старик Три Шакала, прихлёбывая глинтвейн. – Отличный хрёнир. Забывай так почаще, вот что я тебе скажу.
– Или просто впредь не жалей апельсинов, – отхлебнув из половника, подсказывает Артур. – Напомни мне завтра, буду идти мимо Лидла, целый ящик сюда притащу.
– А как ты туда вообще заходишь? – спрашивает Наира. – Там же всех проверяют на входе, требуют QR-код.
– Я забываю, что они проверяют, – объясняет Артур. – Это примерно как Данка забыла, что в «Крепости» нет вина. Ну правда, два раза не получилось. Сам виноват, о чём-то постороннем задумался, забыл забыть про проверки, и охранник меня заметил. Пришлось идти в другой магазин.
– Ясно, – кивает Наира. – У меня такой номер не прошёл бы. Я об этой срани всё время помню. Даже во сне. Но во сне я обычно с бластером. С бластером куда веселей! Зато наяву мы в среду отлично съездили в Польшу.
В «Крепости» воцаряется молчание. Как говорят в таких случаях, гробовое, но по сути – ровно наоборот.
– Это как? – наконец спрашивает Степан, который весь вечер долбил по клавишам своего макбука, так заработался, что не среагировал даже на волшебное слово «глинтвейн». Зато теперь встрепенулся, сверкает очами и про компьютер забыл.
– А вот так. Мне соседка сказала, что граница с Польшей открылась. Официально об этом не сообщали, но у неё тётка живёт в Сувалках[19], позвонила – эй, давай приезжай. Мы с Отто сразу взяли на день машину и поехали проверять. Думали, зря прокатимся, но ладно, всё равно путешествие. Вся эта дурная романтика: кофе на заправках, лоси на трассе, гололёд, мокрый снег и дикий восторг в финале, что удалось уцелеть. Но соседка не обманула. На границе никто не дежурит. Мы бы вообще проскочили её, не заметив, если бы не здоровенный плакат. Доехали до Августова[20], а там всё как в старые времена. Люди без масок, вход в торговые центры свободный. И в кинотеатры, и в SPA. Мы никуда не пошли, только немножко еды купили, потому что она иностранная. В смысле польская. Интересная! Не такая, как здесь у нас. А так просто шатались по городу, смотрели на нормальных людей и супермаркеты без охраны. Странное ощущение. Не то на машине времени вернулись в прошлое, не то просто очнулись от кошмарного сна. Ладно, важно не это. А что можно взять и просто поехать в Польшу. Мы теперь собираемся в Краков, а весной, когда потеплеет, в Гданьск.