– Мне очень нравятся твои слова, Один! – восхитился Марс. – Мы ему покажем, этому бродяге Сурту! Можешь не сомневаться, Аид и протрезветь не успеет, а в его царстве снова будет полным-полно народу.
– Не думаю, что они туда вернутся, даже если снова умрут, – возразил я. – Впрочем, это уж точно не наша забота.
– Мне тоже нравится твое предложение, Вотан, – улыбнулась Афина. – Не так уж нас мало, если соберемся вместе! И мы все еще многое можем. Только надо поторопиться, пока этот пернатый змей и его подружка с веретенами не перебили нас по одному… А у тебя нет никаких соображений на их счет? Как нам быть с этой напастью? В твоем пророчестве насчет «сумерек богов» ничего не говорилось о неведомых тварях, которые приходят из темноты за жизнями бессмертных?
– Ничего. Я ведь уже не раз говорил тебе, что понятия не имею, кто они такие и откуда взялись на нашу голову. Я бы дорого заплатил, чтобы это узнать.
Я решительно поднялся и пошел к выходу из просторной пещеры.
– Куда ты, Один? – хором спросили Олимпийцы.
– Скоро вернусь, – пообещал я. – Мне нужно немного побыть одному. Должен быть какой-то выход. А если нет, я его придумаю.
Некоторое время я неторопливо брел куда глаза глядят, спускаясь с вершины столовой горы по узкой тропинке. Иногда, впрочем, приходилось сворачивать с проторенной дороги, карабкаться через каменные нагромождения, продираться сквозь ломкие ветви кустарника: земля сама говорила мне, куда следует ступать, чтобы доставить ей удовольствие, а я повиновался ее пожеланиям, как и подобает безупречному мужу.
Наконец мои ноги приняли решение остановиться. Я не стал с ними спорить и уселся на большой круглый камень, согретый послеполуденным солнцем. Отвязал от пояса мешочек с рунами. Сейчас их совет требовался мне, как никогда прежде. Поэтому я решил достать не одну руну, а три. Впервые за свою долгую жизнь я отступал от собственного правила.
«Много рун – для слабых духом, для нуждающихся в надежде и утешении, а для Одина – всегда только одна», – гордо говорил я когда-то. Но сейчас мне пригодились бы и надежда, и даже столь презираемое мною утешение. А больше всего мне был нужен дельный совет. Незнакомцы, вышедшие на охоту за Олимпийцами, тревожили меня все больше.
На свой счет я был совершенно спокоен: пророчество старой карги Вёльвы насчет моей, теперь уже совсем близкой, смерти от клыков Фенрира было хорошо хотя бы тем, что позволяло мне высокомерно пренебрегать прочими опасностями, как и подобает отцу всех воинов. Но мне очень не нравилось, что мои новые приятели Олимпийцы оказались такими уязвимыми. Было бы досадно столь быстро потерять моих новых союзников – заносчивых не по чину, несговорчивых и не слишком могущественных, но изобретательных, веселых и по-юношески бесстрашных. Они мне нравились чем дальше, тем больше, а я привык считать, что жизнь каждого, чье существование доставляет мне удовольствие, священна. В довершение всех бед мое равнодушное древнее сердце тревожно ворочалось под ребрами, когда я думал, что завтра утром могу обнаружить смертоносные веретена или зеленые перья приходившего к Марсу существа в мертвых серых глазах Афины.
Я быстро достал три теплые косточки, положил перед собой на песок и медленно перевернул. Сначала ту, что лежала справа, потом – центральную и напоследок ту, что была слева.
Первым открылся все тот же Хагал, грозный знак небесного града, – именно эту руну я вытащил из мешочка за несколько минут до того, как пришла Афина, чтобы сообщить мне о смерти бедняги Диониса.
Хагал по-прежнему сулил нам очищающее разрушение и перемену участи. Тогда это обещание почти восхитило меня, но сегодня я не испытывал прежней радости, ибо уже знал, какого рода эти самые перемены, и пока они мне не слишком нравились.
Мои надежды были связаны со второй руной: по законам гадания именно она должна была подсказать мне выход из положения.
– Гебо!
Увидев две перекрещенные линии, я скорее удивился, чем обрадовался, хотя Гебо всегда была очень хорошим знаком. Руна, символизирующая Священный Союз, но и просто союз друзей. Помощь придет со стороны – вот что означала руна Гебо, и мне оставалось только недоумевать. Вроде бы ждать помощи уже давно было неоткуда, а сейчас – и подавно.
Обычно этот знак появляется, когда близко облегчение от беспокойства, время мира и согласия, вспомнил я. Но какое уж тут «время мира и согласия»! Может быть, руны тоже могут утратить разум?.. Ладно, теперь посмотрим, чем все закончится.
Третья косточка, которая должна была сообщить мне, чем закончится тревожащая меня история, была чистой. Ни единой царапины на гладкой поверхности.
Вейрд – пустая руна. Единственное из моих созданий, способное напугать даже меня самого. Знак непознаваемого, испытание моего мужества и моей веры – хотел бы я знать, веры во что?!
Вейрд некстати напоминала мне, что будущее больше не в моей власти – даже мое собственное будущее. Поэтому единственное, что остается, – это смириться и ждать.
Вот уж чего я точно не собирался делать. Я не согласился бы и на миг предаться смирению, даже в обмен на вечную радость и сотню царств, по сравнению с которыми мои золотые чертоги могли бы показаться убогим хутором.
Я вздохнул, собрал руны, сложил их в мешочек и отправился обратно.
Поначалу наш идиотский поход на север почти не отличался от обыкновенного турпохода – если не принимать во внимание рекордное количество участников и мое вполне комфортное существование. Когда при тебе постоянно дежурит всемогущий Джинн, вещи вроде горячего душа, хорошего ужина и удобного ночлега не являются проблемой. Мои «генералы» оказались отличными ребятами, их компания вполне меня устраивала, а остальные рядовые бойцы «армии тьмы» меня не слишком интересовали. Они дисциплинированно следовали за мной по бескрайней пустыне и никоим образом не усложняли мое существование – вот и ладненько.
Князь Влад отлично вписался в наш коллектив. С Мухаммедом он, можно сказать, подружился – насколько эти двое вообще были способны подружиться с кем бы то ни было. Они часами вели ученые беседы, пока их верблюды неторопливо брели по пустыне. Иногда до меня долетали обрывки бредового диалога.
«Аллах сотворил землю, – важно сообщал пророк, – но у земли не было основания, посему под землей он сотворил ангела. Но у ангела не было основания, посему под ногами ангела он сотворил рубиновую скалу. Но и у скалы не было основания, посему под скалой Аллах сотворил быка с четырьмя тысячами глаз, ушей, ноздрей, пастей, языков и ног. Но у быка не было основания, посему он сотворил под быком рыбу по имени Багамут, и под рыбой он поместил воду, а под водой – мрак, а далее знание человеческое не способно достичь…»
«А вот я слышал от одного пьяного монаха, что земля стоит на воде, вода на скале, скала на лбу быка, бык на песчаном ложе, а песок – на Багамуте, Багамут же этот стоит на удушливом ветре, а удушливый ветер на тумане. Я велел монаху сказать, что находится под туманом, а он твердил, будто сие никому не ведомо. Пришлось посадить его на кол… Может, зря я так?»
«Ну почему же “зря”! – великодушно утешал его Мухаммед. – Этот человек скверно обошелся с истиной. Сей удушливый ветер действительно был сотворен Аллахом, но совсем для других нужд. Да и как может ветер служить опорой для Багамута?»
Тут я хватался за голову и поспешно отъезжал куда-нибудь в сторонку, от гносеологического греха подальше.
Разумеется, меня, Анатоля и Доротею до слез смешил тот факт, что рядом с нами находится легендарный Дракула. В первый же день Влад с неподдельным интересом выслушал пересказ романа Брема Стокера в исполнении начитанного Анатоля, после чего вежливо попросил Джинна раздобыть ему стакан человеческой крови на пробу и крепкий гроб с запасом трансильванской земли – вместо кровати.
Кровь, как ни странно, оставила его вполне равнодушным. Князь снисходительно заметил что она, дескать, утоляет жажду куда хуже, чем кислое вино, и принялся за эксперименты с иными напитками.
У меня хватило ума не соваться к нему с советами, не разъяснять, что кровь следует пить не из стакана, а из сонной артерии жертвы. Я не сомневался, что Влад тут же проверит сие утверждение экспериментальным путем, – зачем мне паника в войске?
Зато гроб превзошел все ожидания. Наутро князь выглядел счастливым, отдохнувшим и даже помолодевшим. Гроб был торжественно водружен на спину его многострадального верблюда, поскольку Влад наотрез отказался расставаться с этим сокровищем.
Незадолго до заката третьего дня нашего похода я увидел на горизонте какое-то диковинное сооружение. Его очертания смутно напоминали полузабытые иллюстрации из учебника по древней истории для младших классов, а цвет почти не отличался от золотисто-серой бесконечности пустыни, словно загадочное строение было всего лишь огромным песочным замком.
– Что это, мираж? – спросил я Джинна.
– Нет, храм одного из местных богов.
– Одного из наших противников? – насторожился я.
– Противников? Вот уж не думаю. Обитатели этого места – не враги и не друзья. Можно сказать, они сохраняют нейтралитет. В пустыне иногда встречаются очень старые боги, Владыка. Они не участвуют в игре, поскольку уже не принадлежат этому миру.
