Макс Фрай – Вселенная Ехо (страница 180)
– Поэты древности, в отличие от современных, редко создавали больше дюжины стихотворений в течение своей долгой жизни, – говорил Шурф. – Оно и понятно – все они были отменными магами и не любили растрачивать себя на пустяки. Поэтому за каждым поэтическим произведением тех времен непременно скрывается целая Вселенная, наполненная чудесами – нередко опасными для того, кто неосторожно разбудит задремавшие строки.
– Грешные Магистры, Шурф, да твое выступление записывать надо! – в очередной раз восхитился я.
– Хочешь – записывай, я не возражаю, – невозмутимо откликнулся он.
– Не буду я ничего записывать, обойдешься. Ты принял обыкновенный комплимент за конструктивное деловое предложение, – фыркнул я.
– Тот же Дрогги Аринрих, создатель «Книги Огненных Страниц», которую ты однажды обнаружил в своей библиотеке, – хладнокровно продолжил Лонли-Локли, – был одним из величайших поэтов своего времени. А ведь он написал всего несколько стихотворений. Есть версия, что его печально знаменитые «Книги Огненных Страниц» – всего лишь драгоценная оправа для стихотворений Магистра Дрогги.
– Как это? – насторожился я.
– Считается, что в каждую из книг он заключил одно свое стихотворение, – объяснил Шурф. – Книга сама решает, какую историю рассказать своей жертве, но с одним условием: перед тем как умереть, читатель непременно услышит стихи Магистра Дрогги. Он был очень высокого мнения о своих поэтических способностях и искренне полагал, что делает своим будущим жертвам великие дары, за которые не грех и жизнью расплатиться. Признаться, я не разделяю его точку зрения, но по-человечески Магистра Дрогги можно понять.
– Думаешь, можно? – недоверчиво переспросил я. – Видал я поэтов с манией величия, но чтобы настолько…
– К счастью, теперь стихи Дрогги Аринриха можно прочитать, не расплачиваясь за это жизнью, – мечтательно добавил Шурф. Кажется, он совсем меня не слушал. – В этом есть и моя заслуга, – неожиданно признался он. – По мере того как «Книги Огненных Страниц» одна за другой оседали в хранилище Холоми, я сам переписывал оттуда стихи и передавал их профессорам литературы Королевской Высокой Школы, которые занимаются составлением антологий древней поэзии. В моем столе хранятся их письма с выражениями признательности. Честно говоря, Макс, я горжусь тем, что причастен к столь замечательному делу, как поиск забытых имен и утерянных строк наших мертвых поэтов. Стихотворение, которое я нашел в твоей книге, стало девятым по счету, и я думаю, оно – последнее.
– Стихотворение, которое ты нашел в моей книге? – До меня наконец начало доходить. – А не песня о пустом сердце, часом?
– Может быть, и песня, – пожал плечами Шурф. – Когда я изучал книгу, я не находился под воздействием ее чар, поэтому музыки не услышал.
– Зато я ее слышал, – проворчал я. – И ревел, как корова! Гениальный замысел, надо отдать должное его автору: сначала довести человека до ручки, внушить ему, что он навсегда потерял все, что ему было дорого, начиная с себя, любимого, а потом добить несколькими простенькими зарифмованными строчками – тут не захочешь, а зарыдаешь. Хорошо, что там было всего два куплета, а то я наверняка начал бы биться головой о мостовую, в полном соответствии с авторским замыслом.
– Там было не два, а три куплета, – возразил Лонли-Локли.
– Да? – удивился я. – Ну, значит, между вторым и третьим была очень длинная пауза, и ты успел вовремя вытащить меня из этого литературного кошмара.
– Хочешь узнать, как заканчивается это стихотворение Магистра Дрогги Аринриха? – спросил Шурф.
Я был не уверен, что мне действительно этого хочется. Но легче одной рукой повернуть вспять торпедный катер, чем остановить сэра Лонли-Локли, вознамерившегося во что бы то ни стало осветить жизнь ближнего своего благодатным лучом угуландской поэзии.
– Я прочитаю его для тебя, а ты постарайся не цепляться за свои неприятные воспоминания. Просто слушай и наслаждайся, – торжественно сказал он.
Надо отдать должное сэру Лонли-Локли, он умеет читать чужие стихи, как собственные: не актерствуя, а отдаваясь внутреннему чувству ритма, так что его тихий голос завораживает и незаметно уводит в сторону от тропы, истоптанной усталыми ступнями миллионов людей, как ритм шаманского бубна.
– Пламя и лед, – эхом повторил я. – Да, это единственный стоящий выход. Спасибо, Шурф, мне действительно следовало услышать последние строчки.
– Я тоже так подумал, – невозмутимо согласился он.
– Это тот самый редкий случай двойной кодировки произведения, когда внешняя простота формы не мешает компетентному специалисту безошибочно констатировать несомненную глубину содержания. Собственно говоря, указанный признак является характерной особенностью всего пласта магической поэзии, так называемых «странствующих стихов» периода Древней Династии. К сожалению, эксперименты современных авторов по освоению этого метода нельзя определить как успешные, поскольку разрешенной магии, доступной рядовому обывателю, явно недостаточно, чтобы внести в литературное произведение магический заряд, благодаря которому оно становится тождествено ритуальному заклинанию, – авторитетно заключил Дримарондо.
Моя нижняя челюсть с грохотом обрушилась на грудь.
– И давно твоя собака посещает лекции по литературе в Королевской Высокой Школе? – наконец спросил я Шурфа.
– Ну что ты, – серьезно возразил он. – Только публичные лекции в Королевском Университете. К счастью, я дружен со многими тамошними профессорами, и мне удалось договориться, чтобы мою собаку пускали на лекции без сопровождения. Впрочем, Дримарондо выбирался туда всего три раза.
– Этого вполне достаточно, чтобы перенять общепринятую манеру излагать свои мысли, – рассудительно заметил пес. – Что же касается способности воспринимать поэзию – думаю, она у меня врожденная, поскольку пониманию научиться невозможно. Вот толкованию – пожалуй.
– Ну вы даете, ребята! – Я восхищенно покачал головой и тихо рассмеялся, поскольку беседа с начинающим, но весьма талантливым мохнатым литературным критиком по имени Дримарондо показалась мне вполне достойным финалом драматической эпопеи с «Книгой Огненных Страниц».
Лабиринт Мёнина
Now I’m not looking for absolution
Forgiveness for the things I do
But before you come to any conclusions
Try walking in my shoes
Белые камни Харумбы
У сэра Джуффина Халли, безупречного практически во всех отношениях джентльмена, имеется одна-единственная скверная привычка, каковой, впрочем, вполне достаточно, чтобы свести в могилу человека, вынужденного ежедневно иметь с ним дело. Шеф обожает будить людей в самое неподходящее время.
Иногда я начинаю жалеть, что мы с ним не живем в простом и понятном мире, где деспотический начальник, возжелавший силой извлечь своего заместителя из сладкой тьмы сновидений, вынужден использовать примитивные технические средства связи типа телефона, пейджера или, на худой конец, посыльного, которому поручается жалобно мяукать под дверью несчастной жертвы до победного конца. Ибо телефон можно отключить и выбросить в окно, пейджер – растоптать, а потом утопить в унитазе, окна наглухо закрыть, установить бронированную входную дверь и обить ее войлоком (иногда лучше переборщить с предосторожностями). Потом следует заботливо обложить свои чуткие уши подушками, и пусть тогда хоть один гад попробует до тебя добраться.
Но меня угораздило надолго застрять в Мире, где существует Безмолвная речь. Поди скройся от неугомонного шефа, когда его коронная реплика: «Давай, давай, просыпайся!» – раздается не в телефонной трубке, а в твоей собственной голове, от которой никуда не денешься. Во всяком случае, сколько раз я пробовал игнорировать его настойчивый зов – безрезультатно!
Иногда я начинаю всерьез подумывать, что мне следует обзавестись уютной спальней в каком-нибудь ином Мире и завершать всякий рабочий день поспешным низвержением в Хумгат – отличная замена неторопливой прогулке по предрассветному городу. Зря я, что ли, так долго учился путешествовать между Мирами? Давно пора начинать применять сие таинственное магическое искусство в практических целях.
На сей раз злодей Джуффин умудрился разбудить меня ровно через час после того, как я наконец-то закрыл глаза. Но мои жалкие попытки объяснить шефу, что столь омерзительно я не чувствовал себя даже сразу после того, как умер, не произвели на него никакого впечатления.
«А бальзам Кахара тебе на что? – спросил он. – Целые поколения могущественных чародеев в течение долгих тысячелетий не щадили усилий, сберегая и совершенствуя рецепт этого бодрящего зелья. Должен же хоть кто-то применять его по назначению. Так что давай, исполняй свою историческую миссию, а потом поднимайся и приезжай ко мне домой. И учти, если через час тебя не будет, я начну рыдать в голос».
«Ужас какой, – вяло откликнулся я. – Погодите-ка, я должен приехать именно к вам домой, а не в Управление? Я не ослышался?»
«Ты не ослышался», – подтвердил Джуффин и умолк.