Макс Фрай – Волна вероятности (страница 53)

– Ну так раз есть, значит, может. Давай будем верить фактам. Похоже, в этой реальности все самое важное рождается из почти ничего.

Только расселись, только Тим приготовился хвастаться купленным по наущению Даны австрийским вином, как в дверь позвонили. Надя улыбнулась Наире – видишь, все как предсказано! – и пошла открывать.

В глазах стоявшего на пороге Трупа был немой вопрос: «Ну что, получилось?»

Надя кивнула. А вслух сказала:

– Даже не выпил для храбрости? Это ты зря.

Он помотал головой:

– Не зря! Я для храбрости весь вечер гулял по городу, фотографировал все подряд. Под конец так увлекся, что чудом не опоздал. Когда я художник, я храбрый. А когда просто человек по имени Отто – ну, так.

– Да ты во всех ипостасях прекрасный, – вздохнула Надя. – Главное, прочитала бы в книжке, решила бы, таких людей не бывает, неубедительно выписан персонаж. Автор то ли бессовестно врет, то ли просто жизни не знает. А на самом деле еще как знает! Тот автор, который на небесах.

Увидев Наиру, Труп так искренне удивился, что та даже начала сомневаться, чья на самом деле была идея позвать ее в гости. Но вовремя вспомнила, что он профессиональный актер.

– Привет, это шайзтье, – сказал ей Труп на своем невозможном ломаном-переломаном русском. – Как меня привезло!

– Ты имеешь в виду, тебе повезло? – догадалась Наира.

– Точно, – кивнул он. И зачем-то повторил на литовском, которого Наира не знала: – Tikrai[26].

Потом Труп произнес большую речь по-немецки для всех остальных; Надя шепотом переводила Наире: «Говорит, у него есть копченая куриная грудка, лаваш, помидоры. И пирожки с лососем и творогом из новой пекарни, он ее где-то в центре случайно нашел. Еще спрашивает, что сегодня вечером было в „Крепости“, сокрушается, что все продолбал, и предлагает пойти к нему, это проще, чем таскать туда-обратно тарелки. И обещает, что мы прекрасно поместимся за столом. Короче, ничего интересного, кроме собственно пирожков, я такие не пробовала, не представляю, как это – чтобы с рыбой и одновременно с творогом».

– Я тоже не пробовала, – сказала Наира. – Но звучит хорошо.

Наира была совершенно уверена, что в квартире Трупа царит умеренно богемный бардак. Она привыкла угадывать: глядя на человека, ей было легко представить, как он живет. Но с Трупом она промахнулась, обстановка у него оказалась почти аскетичная – стол, диван, стеллажи, аккуратно заставленные одинаковыми коробками, встроенный шкаф. На единственной свободной от полок стене висела картина – разноцветные прозрачные тени, от которых, казалось, дует теплый июльский ветер, и пахнет так, словно скоро грянет ночная гроза.

– Это как вообще? – потрясенно спросила Наира. – Это ты, что ли, нарисовал?

Труп растерянно на нее уставился, стараясь вспомнить знакомые, но сейчас ускользающие слова. Наконец отрицательно помотал головой:

– Я не умею. Я фотограф, не рисователь. Эту картину я нашел.

– Нашел?!

– Нашел на улице! – гордо подтвердил Труп.

А Тим добавил:

– Ночью, зимой, в сугробе. Я свидетель. Был дома, когда Отто ее притащил.

Труп сказал что-то Наде, та рассмеялась и перевела:

– Он говорит, с этой картиной что плохо: кто ее видит, сразу обо всем забывает. Даже я про кота.

– А есть кот? – обрадовалась Наира.

– Есть кот! – подтвердил Труп, страшно довольный тем, что сразу понял вопрос.

– Он спрятался, – добавила Надя. – Бывший приютский, новых людей всегда поначалу боится. Но любопытство сильнее страха, так что еще прибежит…

– Пирожки! – перебил ее Труп. – Холодают! Я их нарочно согрел в приборе, забыл его имя.

– В электродуховке, – подсказал ему Тим.

Остыть пирожки не успели и оказались столь хороши, что Наира, не особо любившая выпечку, к собственному изумлению, один за другим съела три. То ли от пирожков, то ли от вина, то ли просто потому, что уже было начало третьего ночи, она впала в состояние блаженной дремоты, на самой границе яви и сна. Краем глаза косилась на картину, почему-то не решаясь смотреть на нее в упор. Краем босой ступни ощущала что-то теплое и щекотное, видимо, ее обнюхивал кот. Краем уха слушала, как Надя с Самуилом наперебой рассказывают Трупу про манную кашу, а Тим декламирует вслух цитаты из книги, которую сфотографировал на телефон; было забавно, не понимая по-немецки ни слова, точно знать, о чем они говорят. Краем памяти помнила, что этот ужин – ловко подстроенное свидание, вот и Тим с Самуилом уходят, со всеми обнявшись и пожелав доброй ночи, а разноцветные тени с картины машут им на прощание, чего только порой не приснится, хорошая штука сон.

Надя говорит:

– Ты извини, пожалуйста, что я попросил Надю помочь с переводом. Просто я не раз наблюдал, как вы болтаете в «Крепости», и мне показалось, ты ей доверяешь. В любом случае, я больше ничего не придумал, а мне очень много надо сказать и спросить.

Надя говорит:

– Еще как доверяю. Причем всем троим. Все-таки марсиане! А я как раз с детства мечтала о нашествии инопланетян. Надеялась, они меня сразу похитят и увезут на свой сказочный Марс. Эти, правда, до сих пор не похитили. Ну дело хозяйское, я на них не в обиде, можно дружить просто так.

Надя говорит (на этот раз от своего имени):

– Спасибо тебе за доверие. И за то, что можно не похищать. А то мы не умеем. И девать похищенных некуда. Нет у нас космического корабля.

Надя говорит:

– Я бы не стал к тебе лезть с разговорами. Но Дана сказала, ты собираешься вернуться к родителям в Ереван. И я испугался. Если ты уедешь, тогда мне – стоп, погоди, я сам вспомню, как это правильно называется…

Труп говорит:

– Капец.

Надя говорит:

– Ты неправильно понял. Я сказала Дане, что хочу навестить родителей. Они зовут, я сама соскучилась, надо что-то решать. Но противно сдавать анализы и потом всю дорогу задыхаться в наморднике, а иначе сейчас никуда не уедешь, поганые времена. Короче, неважно, факт, что речь шла только об этом. Навсегда я и не думала уезжать.

Надя говорит:

– Это счастье.

– Счастье! – повторяет по-русски Труп.

Сейчас его «счастье» звучит совсем не похоже на «шайзе»; мы уже не раз убеждались, что когда очень надо, он распрекрасно умеет это слово произносить.

Надя говорит:

– Причем никаких дел в Вильнюсе у меня не осталось. Все мои дела накрылись известно чем. Оба клуба, с которыми у меня были контракты, убил карантин. Но здесь я чувствую себя в большей степени дома, чем дома. Как будто вернулась к своим. Так что пока удается продлить вид на жительство, а уроков в зуме хватает на оплату квартиры, я буду жить в Вильнюсе. А там поглядим.

Надя говорит:

– Та же история. Сам не знаю, как вышло, что я здесь остался. Знаю только, что уезжать не хочу. Помню, как принес в эту квартиру Вурстера. В коридоре увидел в зеркале себя с котом. И почти испугался: что я делаю? Это что же, теперь здесь будет мой дом? А потом так обрадовался! Как будто приз в лотерее выиграл. Хотя непонятно, в чем, собственно, заключается приз. Это сложное. Странное. Видишь, я и по-немецки не могу объяснить. Но это неважно. Важно, что я живу в Вильнюсе. А ты не хочешь из него уезжать. И слушай, если уж речь зашла о деньгах и виде на жительство. Ты имей в виду, я готов во всем тебе помогать. Просто так. Без каких-то условий. Хочешь, давай поженимся? У меня гражданство нормальное, с ним тебе будет проще. Я хороший, хоть и не с Марса. Не буду к тебе приставать.

Надя говорит:

– Можно подумать, приставать – это что-то плохое!

Они с Наирой, переглянувшись, хохочут, как школьницы. Наира сквозь смех повторяет единственную немецкую фразу, которую запомнила из самоучителя: «Wie heißt du?»

Труп отвечает:

– Ich heiße Otto.

– Sein Name ist Otto[27], – подтверждает Надя, и теперь они хохочут втроем.

Надя говорит:

– Просто я боюсь тебя очень. То есть не лично тебя. Мне, понимаешь, кажется, что, если ты от меня отвернешься, потому что я что-то сказал или сделал не так, вместе с тобой от меня отвернется весь мир. И смысла во мне не останется. Как будто вообще не жил. Я не знаю, почему мне так кажется. Я вообще не настолько долбанутый романтик. По крайней мере, раньше точно не был таким.

Надя говорит:

– У меня хорошая новость: я совершенно точно не целый мир. Но, если тебе почему-то так кажется, не буду от тебя отворачиваться. Я, вообще-то, и так не планировала. А теперь ощущаю дополнительную ответственность. Еще чего не хватало – чтобы смысла в тебе не осталось! Ты же крутой художник. И мы вместе видели белый поезд. Вот это действительно важно. А остальное вообще ерунда.

Надя говорит:

– То есть, получается, я был дурак, что боялся?

Надя говорит:

– Получается. Но это как раз не беда. Мне цыганка в юности нагадала на гречневой каше, что я выйду замуж за красивого дурака.

Надя говорит: