Макс Фрай – Синий (страница 26)

– Вот бы так на весь город сразу воздействовать, – мечтательно говорю я. – Все-таки у меня слишком маленький радиус поражения: какое-то одно несчастное здание. Не набегаешься! Хотя, кто бы спорил, пешая ходьба – хорошее дело. Полезней ее разве только спонтанные неконтролируемые появления там, где сам не ждал.

– Да нормальный у тебя радиус поражения, не прибедняйся, – ухмыляется Стефан. – Весь квартал накрыло, не только нас. В супермаркете «Максима» сейчас небось все побросали тележки с продуктами и, закатив глаза, дружно потопали в отдел канцтоваров за ручками и блокнотами. Для стихов.

– Ужасы какие ты рассказываешь. Ненавижу плохие стихи.

– А они все равно сочинят, – угрожающе говорит Стефан. – Все как один. А потом станут благодарно приходить к тебе во сне, залезать на табуретки и громко декламировать свои сочинения, чтобы порадовать доброго дядю. Такая страшная у тебя теперь будет жизнь. Кофе-то сваришь бедному сироте? Или погибать оставишь?

– Погибнешь ты, как же, – вздыхаю я. – Сразу небось купишь пива, и мне придется его с тобой пить.

– Кстати, давно хотел узнать, а чем тебе, собственно, пиво не угодило? – спрашивает Стефан, наблюдая, как я погружаю руку в туманную стену его кабинета, чтобы предсказуемо нашарить там джезву и походную газовую горелку; выглядит этот прибор до изумления аскетично, но чтобы сварить кофе годится, ничем не хуже, чем нормальная плита.

– Просто не люблю компромиссы, а пиво и есть компромисс, – объясняю я, насыпая в джезву кофе, за которым, слава богу, не пришлось снова нырять в туман, Стефан запасливый, каких только вкусных и полезных сокровищ нет в ящиках его письменного стола. – Вроде выпивка, но при этом не обжигает, а мягко так стелется, обволакивает, втирается в доверие, словно бы говорит: «Да брось, я совсем не крепкое, практически лимонад», – и ты ему веришь, а оно вероломно ввергает тебя в пучину твоей же собственной дурости. Пиво – предатель доверившихся, я так считаю. А у меня в брюхе совершенно точно не девятый круг ада, где ему самое место. Ты-то сам хитрющий, поэтому и другим легко такое прощаешь. А я люблю простодушную прямоту. Вот, скажем, ром никогда не врет. И виски в этом смысле ничем не хуже. Да полным-полно в мире честных напитков: и коньяк, и кофе, и водка, и вода из-под крана. И любой лимонад.

– На всем белом свете только ты можешь на полном серьезе требовать честного поведения даже от напитков! – восхищенно говорит Стефан.

– Такова уж моя демоническая природа.

– Да ну, не выдумывай, ты всегда такой дурковатый был.

В ответ я корчу зловещую рожу и свирепо скрежещу зубами – проверенный способ до слез насмешить собеседника и одновременно оставить за собой если не последнее слово, то что-то вроде него. Но на самом деле он прав.

– А что за дела у тебя с Тони? – спрашивает Стефан, дождавшись, пока я поставлю перед ним кружку с кофе, а горелку и джезву аккуратно отправлю обратно в туман, исчезать.

Спрашивает таким специальным небрежным, скучающим тоном, каким обычно говорит только о самых важных вещах. У Стефана есть теория, что серьезность предмета обсуждения обязательно должна уравновешиваться легкомысленной интонацией, чтобы не рухнула раньше времени под собственной тяжестью и говорящего не погребла. И наоборот, когда приходится обсуждать полную ерунду, имеет смысл говорить предельно серьезно – от такого подхода ошеломленная ерунда вполне может поверить в собственную значительность и внезапно обрести смысл.

Но я делаю вид, будто не понимаю, о чем он. Просто из вредности. Никому, кто со мной связался, не должно быть слишком легко.

– Как это – «что за дела»? Мы дружим вообще-то. Давно уже. А то ты не знал. К тому же, у нас, можно сказать, общий бизнес. Не свел бы я его в свое время с ума, не было бы у нас сейчас такой прекрасной кофейни на перекрестке яви и сна. Тони тогда собирался открывать нормальную человеческую пиццерию и по старой дружбе дал мне заказ на оформление интерьера. Ну я ему и оформил – от души, как умею: с трех стен ободрал реальность, как старые обои, а одну оставил как было, чтобы все нафиг ветром не унесло; выстелил пол самым лучшим поземным туманом; добавил пару дополнительных измерений, чтобы клиентам было откуда возникнуть и куда потом исчезать; прорубил несколько новых окон – даже не спрашивай, до сих пор сам не знаю куда; а входную дверь специально менял во сне, чтобы не всем подряд открывалась. И еще кое-что по мелочам, теперь всего и не вспомнить. Тони, бедняга, сперва чуть ума не лишился, когда увидел, в какой прекрасный мираж превратилась его несбывшаяся пиццерия, но в последний момент передумал, оставил себе примерно половину ума, свободное место заполнил вдохновенной дурью, по моему примеру, и сразу отлично дело пошло. Теперь смешно вспоминать, как он стоял на пороге, по колено в тумане, вытаращив глаза, а ведь именно так и было – всего каких-то несчастных пятнадцать лет назад.

Стефан нетерпеливо отмахивается от моих сентиментальных воспоминаний.

– Да бог с ним, с кафе. И черт с вами обоими. Я о маяке спрашиваю. Что с маяком происходит? На кой тебе вдруг сдался маяк?

– Ну как – «на кой»? Чтобы было. Во-первых, я жадный, ты знаешь. И по сути своей – дикий, неразумный конкистадор. Лишь бы захапать побольше, а там разберемся, что с этим делать. А во-вторых, не люблю бросать друзей в беде. В беде с людьми обычно случается самое интересное, и хорош я буду, если все пропущу, как дурак.

– Что за беда такая?

– А то ты не знаешь.

– Не знаю, – твердо говорит Стефан. – И даже вообразить не могу. Не такой человек Тони, чтобы попасть в беду.

– Ну так есть еще Тони Куртейн, это значительно увеличивает шансы. Хочешь попасть в беду – заведи двойника на Этой Стороне и жди, рано или поздно обязательно все получится. Даже руками ничего делать не надо, прикинь.

– Да ладно тебе, – недоверчиво хмурится Стефан. – Какие могут быть беды у Смотрителя маяка?

Похоже, он и правда не знает. Стефан! Не знает! Ну и дела.

– Ладно, – говорю я, – раз так, надо рассказывать с самого начала. Тогда налей мне чего-нибудь. Много не надо, просто для очистки совести. Она не позволяет мне сплетничать о друзьях, но совершенно не против, если я спьяну лишнее сболтну.

– Держи.

Стефан протягивает мне знакомую синюю флягу из Тониного кафе. Такие есть у всех его постоянных клиентов, кроме меня: я наотрез отказался, просто из чувства самосохранения. В каждой Тониной фляге помещается целая бездна превосходного коньяка, а у меня есть дурная привычка всегда допивать до дна. Но к чужой-то пару раз приложиться можно – при условии, что владелец фляги человек хозяйственный и отберет у меня свое имущество прежде, чем я с ним сроднюсь.

– Дела обстоят так, – говорю я, возвращая Стефану флягу. – Обитатели нашей Изнанки, сам знаешь, часто заходят к нам в гости – некоторые мастера по своей воле, но чаще просто нечаянно сюда проваливаются и тут же теряют память; хуже того, сразу занимают здесь как бы свое законное место, получая новую личность и воспоминания о якобы прожитой жизни, причем подкрепленные фактами: у них и жилье тут обнаруживается, и необходимые документы, и работа, и даже какая-то родня. Ну и все, привет, намертво застрял. Как удрать из ловушки, если считаешь, будто эта ловушка – твой милый дом? Лично у меня такое впечатление, что наша реальность просто цинично охотится на жителей Изнанки, как страшная рыба галатеатаума[15], в чью светящуюся пасть заплывают целые стаи глупых мелких рыбешек; ладно, неважно. Главное, что в итоге все они благополучно возвращаются домой на синий свет своего маяка…

– Про рыбу красиво сказано, – нетерпеливо кивает Стефан. – И даже похоже на правду. Но вообще-то я в курсе, зачем нужен маяк.

– И что тем, кто сдуру выехал или вышел за пределы этого города, вопреки строжайшему запрету, никакой маяк уже не поможет, хотя бы потому, что они его не увидят, ты тоже в курсе?

– Естественно. Я даже знаю, сколько народу нарушили этот запрет с тех пор, как начальницей тамошней Граничной полиции стала Ханна-Лора. До нее списков пропавших без вести не составляли, считали это слишком грубым вторжением в частную жизнь; по-моему, глупый подход, но ладно. Главное, сейчас список есть. В нем девятнадцать имен. Не то чтобы сильно много. Но жалко, конечно, людей.

– Может, у них сейчас такая интересная жизнь, что это нас с тобой пожалеть впору?

– Всякое может быть, – задумчиво соглашается Стефан. – Родившиеся на Изнанке часто оказываются счастливчиками не только по здешним меркам, но и по самому большому счету – от привычки к легкости бытия, к счастью, так сразу не избавишься. И тамошняя невесомая, искрящаяся радость вечного детского праздника за многими из них хвостом волочится, даже после того, как окончательно утратят себя. Однако их близким точно не позавидуешь: они-то памяти не теряли, помнят о своей потере и знают, что она – навсегда.

– Вот именно. И вот тебе, собственно, сплетня, она же интересная новость: один из этих девятнадцати – близкий друг Тони Куртейна. Ближе не бывает. Причем, как я понимаю, Тони Куртейн отчасти его на этот фортель подбил. По крайней мере, сам он думает, что подбил – как минимум захватывающими рассказами о трудной, но удивительной жизни людей Другой Стороны, как они нас называют. А смешно, кстати, скажи? С нашей точки зрения их призрачный мир – таинственная Изнанка, в которую здесь никто толком не верит, а они считают, это мы – загадочные зловещие существа с Другой Стороны.