Макс Фрай – Энциклопедия мифов. Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа. Том 2. К-Я (страница 40)

С такими мыслями я ступил на проезжую часть улицы. Зашагал неторопливо по разделительной полосе, благо охотников ездить на автомобилях в этот знойный час не было вовсе.

79. Сраоша

Он воздвиг особый дом…

Прогулка по полустертой границе между тем и другим пошла мне на пользу. Еще одна прореха в памяти затянулась тонкой розовой кожицей и, как всякая заживающая рана, зудела, не позволяя отвлечься. Я вспомнил, что это была за улица.

Теперь мне казалось, будто я всегда знал, что одна сторона улицы Маяковского – сейчас она была слева – в это время суток обычно выглядит людной и оживленной. Летом здешнее небо пестреет лоскутами парусиновых тентов, земля же уставлена столиками кафе. Между небом и землей, соответственно, помещаются голуби, воробьи, вороны, дети, старушки, собаки и городские бездельники, чей имущественный статус не позволяет прожигать жизнь в более пафосных местах.

Эти кадры из моих личных архивов примерно соответствовали актуальному положению дел. Разве что кафе уже не слишком походили на пристанища для бедных студентов, да окрестные торговки не сидели больше на своих табуретах: то ли убогий их товар перестал пользоваться спросом, то ли городские власти сочли, что мешки семечек и розовых вареных рачков скверно сочетаются с гламурными витринами новорожденных бутиков.

Противоположная же сторона улицы Маяковского всегда оставалась пустынной: ни кафе, ни детей, ни старушек. Даже воробьев и голубей здесь почему-то не было. Только унылого вида жилые бараки из серого ракушечника, облицованная кафелем пятиэтажка, металлические прутья заборов, да крошечный, ветхий костел, у ворот которого я, кажется, отродясь не видел ни единой живой души. Прохожие избегали ходить по этой стороне улицы, а рисковые городские предприниматели до сих пор не открыли там ни кафе, ни магазина. Странно, если учесть, что сейчас, например, там была тень, а через дорогу, на обжитой территории – пекло.

Слева от меня настойчиво загудел ярко-алый «Опель». Не так уж я ему мешал, честно говоря: бреду себе по разделительной полосе, никого не трогаю, резких движений не совершаю. Оглянувшись, вижу растерянное лицо прекрасной водительницы заокеанского транспортного средства. Кажется, она и сама не очень-то понимает, какого хрена расшумелась.

Но я счел незначительное сие происшествие знаком свыше: хватит, значит, по лезвиям бритвенным скакать. Пора тебе, братец мой, то ли в пропасть головой, то ли на обочине пикничок какой затеять… Ну и куда теперь?

Я выбрал «обочину». Решительно свернул налево. Не потому даже, что правая сторона улицы Маяковского по-прежнему будила во мне первобытную жуть. Просто стараюсь быть последовательным в похвальном своем стремлении повиноваться знакам судьбы: бибикнули-то на меня слева? Слева. Ага.

Да и выпить мне, честно говоря, не помешало бы, – думаю я, опускаясь на свободный пластиковый стул под зеленым тентом. Выпить. Покурить. Подумать. Полюбоваться как следует на изжелта-сизые стены домов на противоположной стороне. Привыкнуть к мысли, что в сумерках мне придется отправиться туда на прогулку. Пятиэтажка значится в моих планах первой остановкой. Теперь припоминаю, что всегда косился на нее с особым, утробным ужасом.

Ну и вот…

80. Старкад

Тор <…> предрекает, что Старкад <…> не запомнит ничего из сочиненного им <…>.

Рыжий мальчишка, наверняка старшеклассник, подрабатывающий в кафе во время каникул, приносит меню. Не открывая клеенчатую папку, требую стандартный летний набор удовольствий: джин-тоник и какой-нибудь овощной салат. Юный раб чьей-то лампы кивает и оставляет меня в одиночестве – если, конечно, можно счесть одиночеством такое положение тела в пространстве, когда локоть сидящего за соседним столиком африканца то и дело задевает плечо, ноздри терзает терпкий запах духов близлежащей матроны, а под моим собственным стулом спасается от жары чей-то блудный кокер-спаниель. Пространство здесь используется экономно, ибо всякий квадратный метр обязан вместить максимально возможное число потенциальных кутил. Но я не досадую на тесноту, не раздражаюсь, не оглядываюсь по сторонам в поисках менее обитаемого островка; даже нос, чувствительный обычно к чужим телесным испарениям, делает вид, будто утратил былую чуткость. Я терпим и великодушен с тех пор, как окончательно уразумел, что мне нечего делить с другими людьми: зона моих насущных интересов находится по ту сторону вещей.

Сижу, жду. Понятно, чего – сумерек.

Время теперь течет не то слишком медленно, не то, напротив, чересчур стремительно. Так всегда бывает, если на горизонте маячит некое малоприятное Важное Событие, вроде визита к дантисту или посещения паспортного стола; событие, которое и отсрочить, оттянуть, отложить на неопределенное будущее хотелось бы, но и проскочить поскорее, не приходя в сознание, было бы неплохо.

Рыжий мальчик возвращается. Приносит мой заказ. Я без особого энтузиазма уродую вилкой яркую поверхность салата, словно бы исполненного по эскизам Матисса. Пробую джин-тоник. Слабенький совсем состав – ну да все к лучшему. Такой бурды можно выпить очень много, сохранив трезвую голову, холодные руки и разбитое на две половинки сердце. В одной его части оборудовали Комнату Страха, в другой – Комнату Смеха, королевство кривых зеркал.

Ловлю себя на том, что думаю – как пишу. Не довольствуюсь косноязычным внутренним монологом, где большая часть высказываний – по ту сторону слов, а собираю воедино ватные комочки смыслов и цветные стеклышки образов, старательно, как домовитая птичка, мастерю из них гнездо, хоть и знаю, что мне в этом уютном убежище не усидеть. Даже в памяти вряд ли останется хоть что-то из слов, только что слепленных воедино в темноте, под прикрытыми веками. Для кого стараюсь? Неведомо.

81. Судьба

Судьбы ведут того, кто хочет, и влачат того, кто не хочет.

Кожа моих рук становится бледно-лиловой, и я понимаю, что наступил вечер. Кажется, я спал сидя, с открытыми глазами: вот и салат мой нетронут почти, и стакан еще полон, а кафе уже опустело. Рыжий мальчишка смущенно мнется в отдалении: я – последний посетитель, если бы не моя нерасторопность, он бы уже мог собираться домой. Но понукать клиентов официантам, вероятно, запрещают: в условиях дикого, необъезженного рынка мы – кормильцы и благодетели, нам можно все.

Устыдившись, требую счет. Чек приносят не на блюдце, а в специальной книжице – все как у больших, с ума сойти можно! Разглядывая фирменную эмблему, выясняю название заведения, где благополучно доклевал носом до темного времени суток. Конечно же, кафе именуется «Фортуна». И, конечно же, на визитной карточке написано: «Счастливого пути». С некоторых пор я не даю себе труда делать вид, будто подобные выкрутасы меня удивляют. Понятно ведь, что это – в порядке вещей. Теперь всегда так будет. Или еще как-нибудь. Или вовсе никак не будет.

И хуй с ним.

Оставляю щедрые чаевые, покидаю нейтральную территорию кафе, пересекаю проезжую часть и оказываюсь наконец на противоположной стороне улицы Маяковского. Чешу прямехонько к зловещей пятиэтажке. Мне почему-то не страшно. Впрочем, и какого-то особенного душевного подъема я не испытываю. Мне не радостно, не весело, не слишком интересно даже. Мне – никак.

Знаю просто, что все идет правильно. Так надо. Так было задумано. А чем дело кончится да чем сердце успокоится – дурацкие вопросы. Не кончится, не успокоится. В каком-то смысле я теперь всегда буду пересекать эту чертову улицу, переходить с одной стороны на другую, отсюда – туда, из света – в тень, из сбывшегося – в несбывшееся, из огня да в полымя…

Я иду.

82. Сфинкс

Сфинкс расположилась на горе близ Фив и задавала каждому проходившему загадку <…>. Не сумевшего дать разгадку Сфинкс убивала.

– Сколько времени?

Именно так. Не интеллигентное «Который час?» – но и не привычный уху причерноморский говор: «Скока время?» «Сколько времени?» – то ли философский вопрос, то ли экзаменационный тест, то ли требование назвать некий заветный пароль. В иной ситуации я бы, пожалуй, не обратил внимания на такую тонкость, но сейчас я шагаю по теневой стороне улицы Маяковского, и всякая незначительная подробность представляется мне событием, заслуживающим пристального, настороженного внимания. Я бы, пожалуй, и зудящую песню одинокой мясной мухи выслушал с почтительным содроганием, а уж речь человечья, внятная, и вовсе показалась телеграммой растревоженных небес.

Дорогу мне заступила всклокоченная нетрезвая старуха. Седые кудри щедро усыпали перхотью ворот рваной вязаной кофты; верхние пуговицы не то расстегнулись, не то вовсе оторваны, и взгляду моему приоткрывается жуткая, мятая, голая грудь. Могучий торс, костистые ноги в стоптанных туфлях – что за фея преградила мне путь!

– Сколько времени? – настойчиво повторяет старуха.

– Времени, – отвечаю, – нет. Закончилось время.

Она молча разглядывает меня бледными, слезящимися очами. Наконец неохотно отступает в сторону. Дает мне пройти. Вернее, протиснуться в узкую щель между створками ржавых железных ворот, отгораживающих территорию, прилегающую к возлюбленной моей пятиэтажке, от прочих фрагментов видимого мира.

83. Сырдон

Узрев в нем что-то дьявольское, хитрое…

Я почти не удивился, обнаружив, что попал не во двор, а на улицу. Кажется, снова на улицу Маяковского. По крайней мере, табличка с соответствующей надписью услужливо предъявляет моему взору сию сомнительную топографическую истину. Только теперь тротуары пустынны, вывески кафе и магазинов погасли, да и окна в домах тоже темны, словно бы в округе внезапно разразился энергетический кризис.