Макс Фрай – Энциклопедия мифов. Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа. Том 1. А-К (страница 79)
Во всяком случае, я решил попробовать.
126. Йунус
Москва после пражских впечатлений больше не кажется мне прекрасной незнакомкой. Скорее добродушной квартирной хозяйкой, расплывшейся распустехой в вечном халате и бигуди, немного жадной, весьма недалекой, совершенно равнодушной к чужим проблемам, но, в общем, вполне милой теткой. Домашней, понятной, уютной даже. Своей в доску.
Вот-вот. «Своей», «домашней» – ключевые слова.
Вероятно, для того, чтобы почувствовать чужой город родным домом, нужно оттуда уехать, а потом – вернуться. Эффект этого простенького маневра я в полной мере оценил еще в такси, когда поймал себя на мысли: «Я дома». До сих пор мне в голову не приходило называть Москву своим «домом».
На следующий день после моего возвращения открылась наконец организованная Веней выставка нашего великолепного покойничка. Мое присутствие, строго говоря, не было обязательным, но я принял приглашение и отправился в маленькую галерею, затерянную среди бараков Якиманки. (Веня утверждал, что этот закуток –
Жующие рожи моих земляков, развешанные на беленых стенах, не вызывали у меня ни узнавания, ни яростного отторжения. Ощущения, что это моя выставка, не возникало. И только надпись «Макс Фрай» на обложке элегантного черно-белого каталога выглядела заманчиво и тревожно. Что ж, мы сообщили миру имя моего убиенного двойника. Вполне громогласно сообщили: в письменной форме, в нескольких сотнях экземпляров, неплохо для начала. Назад дороги нет: что сделано, то сделано, слово не воробей, не вырубишь топором и так далее, со всеми вытекающими метафизическими последствиями.
Вот и славно: по крайней мере, у меня больше нет повода дергаться. Можно заняться чем-то другим. Например, жизнью, прекрасной и удивительной.
Я не выпил ни единого глотка кислого сухого вина, которым щедро угощали присутствующих, но опьянел от атмосферы чуда, свершающегося у меня на глазах. Стоял, прислонившись к стене, с блаженной улыбкой созерцал, как публика разбирает дармовые каталоги. Грыз соленые фисташки и угощал всех желающих пронзительными историями из жизни своего «покойного друга». Очевидно, был в ударе, поскольку в конце вечера меня обступили десятка два любопытных слушателей. Тоже мне проповедник выискался…
– Макс – то есть автор «Едоков», – рассказываю, – не был таким уж человеконенавистником, просто чувствовал себя чужим всюду, куда ни попадал. Существом иного биологического вида, марсианином, выродком. Прятался от нас, как от монстров, в своем «внутреннем Мухосранске» – это его собственное выражение… Только перед смертью, когда уже сам понимал, что вряд ли выкарабкается, дал слабину, пустился откровенничать. Я в то время случайно оказался рядом: снимал соседнюю мастерскую и, когда увидел, что человек не может работать и сидит без копейки, начал его понемногу подкармливать, а у него уже не было сил возражать… Думаю, со временем он ко мне просто привык, как к собаке или к домовому… Так вот, однажды Макс сказал мне, что с детства мечтал куда-нибудь отсюда слинять. Что самой главной книгой в его жизни была «Дверь в стене» Уэллса: он прочитал ее в том возрасте, когда любая книжная история принимается на веру, и решил, будто этот сюжет сулит ему надежду…
– «Дверь в стене» – это о чем? – удивленно спрашивает Веня, весьма довольный моей светской активностью, но и озадаченный изрядно. Прежде на его памяти я был скорее тихоней, чем выскочкой.
– Это история человека по имени Лайонел Уоллес, которому однажды, в раннем детстве, удалось открыть волшебную зеленую дверь в белой стене, ведущую в прекрасное неведомое. Впрочем, он почти сразу же нарушил некий ритуальный запрет и утратил обретенный рай. Но история на этом не заканчивается. Счастливчик Уоллес еще несколько раз натыкался на свою чудесную зеленую дверь, в самых неожиданных местах, и всякий раз проходил мимо. Один раз потому, что опаздывал в школу, потом у него был экзамен в университете, потом беседа с начальником или еще что-то… Всех подробностей я не помню: это же
– Рассказ Уэллса заканчивается сообщением, что Лайонел Уоллес был найден мертвым в глубокой яме, близ Восточно-Кенсингтонского вокзала? – уточняет высокая женщина в пестром индейском пончо. – Я ничего не перепутала?
– А, вы тоже читали «Дверь в стене»? Да, именно так она и заканчивается.
– В таком случае не спешите с выводами, – улыбается она. – Уэллс, насколько я помню, пишет в финале: «Кто знает, что ему открылось?» – или что-то в таком роде. Подталкивает читателя к выводу, что мертвое тело в яме – лишь видимость, маскировка, чтобы родственники и друзья не трудились разыскивать того, кто открыл дверь в неизвестность. Может быть, и ваш друг тоже открыл какую-то свою дверь?
– Не знаю. Дверь, говорите?.. Хорошо, если так. Он был славным человеком, хотя эта выставка, – посылаю приветственный жест черно-белым жующим на стенах, – скорее свидетельствует об обратном, да?
– Эта выставка свидетельствует лишь о том, что он был большим мастером, – строго говорит женщина в пончо. – И более ни о чем.
«Отлично, парень, – ухмыляюсь про себя, посылая привет своему мертвому двойнику. – Ты уже становишься любимцем публики. Так держать».
К
127. Калачакра
Жизнь моя словно бы с цепи сорвалась: завертелась, закружилась, переполнилась событиями. Я более не наблюдаю ее со стороны, а принимаю весьма активное, порой причудливое участие. Текущие дела то и дело соприкасаются с моим мельтешащим в пространстве телом и лопаются, как мыльные пузыри. Одни – потому, что я с ними справляюсь, другие – потому, что я их похериваю. Но мне сейчас все сходит с рук: я забавляюсь. Развлекаю себя и заодно окружающих, всех, кто под руку подвернется. Выполняю условия Пражского договора с судьбой и собой, любимым, несусь вперед очертя голову, не вспоминая о том, что с детства обучен бояться и грустить.
Кажется, у меня неплохо получается.
Покойник наш тоже делает некоторые успехи, о нем периодически пишут какие-то мелкие заметки в вечерних газетах; правда, пока Венины мечты о богатых коллекционерах остаются мечтами: за год ему удалось продать десяток работ маленькому вежливому голландцу, да и то по дешевке. Говорит, мы опоздали, мода на русских художников уже сошла на нет – ну и черт с ней. В мире и без того достаточно способов заработать. В частности, протирая штаны на книжном складе в ожидании выручки.
Впрочем, теперь на моем месте все чаще дежурит специально выдрессированная пожилая девушка Лена, старательная и ответственная. Я наведываюсь лишь в критических ситуациях или когда меня посещает желание прогуляться по Тверской. А в промежутках между редкими визитами на службу обретаюсь во вновь арендованной студии на улице Красикова. Круг моих деловых знакомств существенно расширился благодаря суете вокруг моего покойного тезки (я, кажется, уже сам начинаю забывать о том, что талантливый мертвый мизантроп Макс Фрай – вымышленный персонаж; его угрюмая физиономия стоит у меня перед глазами как живая, и, между прочим, почти никакого сходства с моим нынешним зеркальным отражением!).
У него своя карьера, а у меня – своя, и еще неизвестно, кто из нас лучше устроился. Довольно быстро выяснилось, что мне теперь весьма удаются портреты. Вероятно, мистическое слияние фотографа с моделью все же как-то влияет на конечный результат; по крайней мере, мои клиенты получались красавчиками, все до единого. О клиентках, каковых подавляющее большинство, и говорить нечего: когда они взирают на собственные двухмерные копии моего производства, у них за спиной вырастают прозрачные, но вполне осязаемые стрекозьи крылышки.
К лету девяносто четвертого года я снимал уже почти исключительно начинающих моделей – тех, кому не по карману золотые объективы моих звездных коллег. Мои услуги относительно дешевы, и это справедливо: я все же силен не мастерством (его как раз не хватает) и не новейшими спецэффектами (они мне не по зубам), а исключительно легкостью рук, за которую грешно требовать надбавку. Заодно удовлетворяю любопытство, постигая загадочные женские души изнутри, во всем их (много-? едино-?) – образии.
Я на собственном опыте убедился, что большинство женщин действительно