Макс Фрай – Энциклопедия мифов. Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа. Том 1. А-К (страница 66)
– Что-то в таком роде, – соглашаюсь рассеянно.
Мне не до разговоров, у меня все мыслительные процессы проистекают сейчас в одном направлении: силюсь понять, есть ли некий тайный смысл в моей находке, и если есть, то какой? «Лестница в небо» – ничего себе метафора, конечно, кто же спорит? Но метафор мне и без того хватает. Могу пожертвовать пару сотен на благотворительные нужды, от меня не убудет…
– Нет, правда, где ты это взял?
– Нашел, – говорю. – Шел, шел и нашел. А что?
– Да так… Просто, если бы кассета была из твоей коллекции, я бы удивился. Не могу себе представить, как ты вырезаешь эти картинки. И клеишь их аккуратно, одну за другой. Да еще и стихи на обороте пишешь…
– А там еще и стихи есть? – удивляюсь. – Ну, это точно не я их писал.
– Конечно, не ты. И даже не Роберт Плант, а простой русский мужик, Борис Леонидович Пастернак, если я ничего не путаю. Вот, слушай:
Веня умолкает, довольный произведенным эффектом: я пялюсь на него во все глаза, даже рот приоткрыл, кажется. «Дали точный адрес» – надо же! Это не может быть простым совпадением. Дали. Точный. Адрес. О господи.
– Это все? – спрашиваю наконец.
– Все. Только одно четверостишие. Но если ты внезапно понял, что любишь поэзию превыше всех прочих мирских утех, имей в виду, у меня одна из лучших библиотек в Москве. И самиздат, и тамиздат, и тутиздат, не говоря уже о давным-давноиздате…
Песня тем временем умолкает и тут же начинается снова. Прослушиваем ее в молчании. Короткая пауза, щелчок – и опять «Лестница в небо», никакого разнообразия.
– Пленку, наверное, обрезали и склеили, – смеется Веня. – Я и сам так когда-то делал. Чтобы слушать очередную Самую Главную и Любимую Песню без перемотки. Ну и понты, конечно: кассеты – дефицит, а мне, дескать, не жалко… Опа! А здесь твой сирота лажанулся. «Лестница в небо» – из концерта 71 года, а тут почему-то написано 1965… или даже нет, еще хуже. Шестерка переправлена на девятку. 1995. Странно. До девяносто пятого года еще дожить надо – и сироте, и нам с тобой, и Планту с Пейджем.
– Тысяча девятьсот шестьдесят пятый переправлен на девяносто пятый? – переспрашиваю, зябко ежась: все же шестьдесят пятый – год моего рождения. Поди теперь разбери, что сулит мне такое совпадение: то ли соответствующую надпись на надгробной плите, то ли новое рождение, и не проще ли сделать вывод, что одно другому не мешает?
Я нервничаю, а потому болтаю без умолку: обычно это помогает успокоиться.
– Как интересно. Действительно,
Ох, надо мне было прикусить язык! После слова «интересно» следовало остановиться. Но поздно, теперь Вениамин смотрит на меня в упор, внимательно и лукаво.
– Это тебе, что ли, свидание на Лестнице в Небо назначили?
– Ну что ты. Сироте. А он, дурачок, потерял приглашение. Может, и правда я вместо него схожу на халяву… Поживем – увидим. Давай-ка чай пить да в нарды играть.
– Давай, – говорит. – Если уж у тебя два с лишним года в запасе…
103. Идам
– А как у тебя вообще дела? – вдруг спрашивает Веня в конце первой партии, пока мы наперегонки выводим шашки «на двор».
– Да так…
Я, признаться, обескуражен. Не столько вопросом, сколько заговорщическим тоном: так говорят люди, которых связывает некая тайна, а у нас до сих пор и секретов-то общих, кажется, не было.
– Какие дела ты имеешь в виду? Если тутошние, – вычерчиваю рукой выразительную дугу, – то сам знаешь. Жиреем понемногу. Малиновые пиджаки закупать пока рано, но прогнозы вполне оптимистические, к лету, возможно, дозреем…
– Да ну тебя! – ржет. – Пиджаки ему малиновые… А вот хрен тебе, ты сначала колбасень свою семичленную с единицы убери!
– Сейчас уберу, – соглашаюсь. И тут же выбрасываю бесценный в такой ситуации дубль: один-один.
Знай наших. Четыре шашки из семи отправляются в виртуальное небытие, Веня хмурится: теперь я вполне могу его обогнать. Он, в отличие от меня, чрезвычайно азартен. Поэтому минуты полторы молчит, сопит и мечет кубики. Наконец завершает партию, опередив меня всего на одну шашку, заливисто хохочет, сверкая очами.
– Ага, я тебя все-таки сделал! Отыгрываться будешь?
– А как же.
– Вот и славно… Вообще-то, я имел в виду не работу, – говорит он, торопливо расставляя шашки для следующей партии. Как тут дела идут, я знаю. Нехило, честно говоря, идут… Ты бросать-то нас пока не надумал?
Флегматично пожимаю плечами:
– Да нет вроде. Прижился я у вас, как уличный кот в крестьянском хозяйстве. Мышей вот ловлю, а мне за это еще и молока наливают. Красотища…
– Мышей – етта правильна! – кривляется Веня. – Нас с Райкой нельзя бросать, мы нежные и привязчивые, мы верим, что ты принес нам удачу, и к тому же очень любим, когда кто-то за нас пашет; следовательно, вряд ли переживем разлуку со своим волшебным талисманом…
– Это я, что ли, «талисман»? – смеюсь. – Наговариваешь ты на меня, Вениамин Борисыч. Грех это.
Веня, однако, не спешит присоединиться к моему веселью. Состроил серьезную мину, прищурился, разглядывает меня внимательно, хотя, казалось бы, уже не раз имел счастье налюбоваться пейзажем рожи лица моего.
104. Израил
– А у меня сюрприз для тебя имеется, – сообщает наконец Вениамин. – Странный такой сюрприз.
И умолкает. Дескать, десять секунд ты у меня помучаешься неизвестностью, а там – как бог даст.
– Интриги интригуете? – ворчу добродушно. – Ну-ну, интригуйте, чего ж не поинтриговать, ежели интригуется. А мы пока вот так, вот так и… Ага!
Выбрасываю дубль. Четыре четверки, именно то, что требовалось для заточения шашек противника в их собственном доме, «в туалете», как говаривал в таких случаях мой батюшка. Стратегия злодейская. Победы она не гарантирует, но внутреннему садисту, что греха таить, приятно.
Веня, по идее, должен бы сейчас злиться и вынашивать планы страшной мести в следующей партии. Но он, кажется, и не глядит на доску. Роется в сумке, достает оттуда фотокамеру в самодельном кофре из серого нубука. Я зачарованно слежу за его действиями; музыкальное сопровождение для немой сцены обеспечило мое собственное сердце: ухает, сволочь ритмичная, как африканский барабан, и сладко ведь ухает, хоть Лори Андерсон зови колокольчиками звенеть да голос накладывать. Предмет-то знакомый. Ох знакомый…
– Тебе, – говорит, – подарок. Причем не от меня.
Открываю футляр, извлекаю оттуда тормановский «Nikon». «Nikon F2 Photomic AS», если быть точным. Лучшая камера семидесятых и вообще лучшая камера всех времен, чтобы там ни говорили сторонники технических новшеств. Сокровище старого пирата, вещь, с которой Сашка не соглашался расставаться даже на пике запоя, когда на торги выставлялось все его имущество, да и скелет свой он, помнится, настойчиво, но безуспешно впаривал представителям медицинской науки. И вот теперь «Nikon» здесь, а Торман, судя по результатам моих последних телефонных переговоров с «малой родиной», все еще на рыбалке… Или нет? Неужели Сашка приехал в Москву, разыскал меня с помощью частного детективного агентства и теперь под пустыми коробками лежит, прячется, сюрприз готовит? А что, с него бы сталось… Не в силах справиться с потрясением, душа моя покидает тело, но тут же возвращается обратно: ей, непоседе, любопытно, что будет дальше.
– Откуда у тебя это?
– А что, знакомая вещь?.. Твой приятель поймал меня здесь, под дверью. Сказал, что в Москве проездом, через три часа у него самолет в Мельбурн, тебя дожидаться не может, искать – тем более. Попросил передать. Сказал, это прощальный подарок.
– Именно «прощальный»? Ну ни фига себе… Как он выглядел, приятель-то?
Звучит полный перечень тормановских примет: копна кудрявых волос, сросшиеся на переносице брови, желтые кошачьи глаза, атлетический торс и прочие душераздирающие подробности… Вернулся, значит, с рыбалки. И тут же решил радикально сменить место жительства. Ну-ну… Интересно, почему именно Мельбурн? Тайная страсть к сумчатым? Надежда обрести братьев по крови среди потомков британских каторжан? Или просто слово красивое понравилось? Поди разберись в порывах загадочной его души…
– Ясно, – вздыхаю. – Спасибо, Вень. Хорошо, что ты оказался в нужном месте в нужное время. Хотел бы я сам тут оказаться, но тут уж ничего не попишешь.
– Старый друг?
– Ага. А заодно приемный папа-мама, профсоюзный босс и Пигмалион на полставки. Когда мы познакомились, я был не только вылеплен, но и, можно сказать, обожжен, но он проявил твердость и подверг меня повторной обработке. На мой вкус, вполне приличная керамика получилась…
– Да, ничего себе пельмень… И теперь этот твой Пигмалион хочет, чтобы ты стал фотографом?
– Да нет, – улыбаюсь. – Ты еще не понял? Я и так фотограф. Десять лет им был.
– Вот это да! – изумляется Веня. – Что же ты молчал-то?