Макс Фрай – Энциклопедия мифов. Подлинная история Макса Фрая, автора и персонажа. Том 1. А-К (страница 45)
– А потом?
– Потом я просыпался. И обнаруживал, что жив. Приятная, знаете ли, неожиданность.
Его любопытство кажется мне назойливым. Раздражает. Даже злит. Какого лешего он заставляет меня вспоминать? Чтобы отбить аппетит и сэкономить на заказе? Глупо: проще было с самого начала оставить меня до вечера за прилавком, или, на худой конец, задушевно напоить чаем в конторе.
– Не сердитесь, – ласково просит моя начальница. – Веня выбрал не самую удачную тему для беседы за аперитивом. Но, поверьте, не из праздного любопытства.
– Это важно, – спокойно подтверждает ее приятель. – Действительно очень важно.
– Почему? – равнодушно спрашиваю.
– Ну, хотя бы потому, что умирание – это, так сказать, классический обряд инициации… Люди, пережившие этот опыт, и те, кому не довелось, отличаются друг от друга настолько, что могут быть классифицированы как два разных биологических вида. Думаю, вы понимаете, о чем я толкую.
– В общих чертах, – ухмыляюсь злорадно. –
Они переглядываются, почти в смятении.
– Почему вы сейчас вспомнили Одина? Откуда взялась эта цитата? – наконец спрашивает Вениамин.
– Не знаю. Всплыла из небытия. Вполне естественная ассоциация, разве нет?
– Может быть, и естественная, – недоверчиво хмурится он. – Знаете, мне кажется, что вам не обязательно использовать книги для гадания. Это лишнее. Вы и без них превосходно справляетесь.
Адресую ему вопрошающий взгляд, бессмысленно-молочный, как у слепого котенка.
– Не понимаю.
– Я и сам ни хрена не понимаю, – вздыхает Вениамин. – Но, видите ли, какое дело… Ладно, слушайте. Когда-то, лет двадцать с хвостиком назад, будучи призван в ряды советской армии, ваш покорный слуга был столь оглушен новыми впечатлениями, что решил пресечь земное свое существование путем «самоповешения за шею», как было сказано в протоколе. Из петли меня извлекли почти вовремя, а труп, так и не достигший должного окоченения, ясное дело, отправили на хранение в дурдом, от греха подальше. С лечащим врачом мне повезло: веселый такой попался старикан, крупный спец по суициду. Он прозвал меня Одином и после первого же осмотра велел писать стихи. Я думал, шутит или издевается, а это, оказывается, был его излюбленный метод терапии. Дед, когда ему на шею сажали очередного психа, перво-наперво подыскивал какой-нибудь древний миф, наиболее соответствующий проблеме пациента. И метод лечения находил в этом же мифе. Клин клином, так сказать… В частности, всем неудавшимся висельникам он прописывал обязательное ежедневное рифмоплетство. Дескать, ежели повисел на «древе познания» – будь добр и мед поэзии оттуда с собой захвати…
– И что, помогало?
– Мне говорили, что среди его бывших пациентов не было ни единого рецидива. Ну, не берусь судить: мне-то для полного выздоровления достаточно было выяснить, что в часть я не вернусь ни при каких обстоятельствах… Теперь вы понимаете, почему я охренел от вашей цитаты?
– Да уж. Я бы и сам охренел.
– Я бы с удовольствием списал ваше прозрение на Раисин язычок… Раечка, не дуйся, ты знаешь, как я тебя люблю, и еще ты знаешь, что вполне могла бы составить небольшой заговор – просто ради пущего эффекта, чтобы я оценил твою находку. Но я прекрасно помню, что рассказывал тебе только первую часть этой истории. Подробностей про свой перелет над «гнездом кукушки» я никому до сих пор не рассказывал. Дед велел помалкивать. Боялся, что его за нетрадиционные методы лечения попрут на пенсию. Теперь-то ему уже лет девяносто, если жив, конечно, но я уже привык, что надо молчать…
– Ну и дела, – мечтательно вздыхает Раиса.
Что до меня, я молчу в тряпочку. Влажные ледяные змейки ползут по спине, в ушах – набат, и воздух пузырится с хрустальным звоном, словно бы реальность соткана не из надежной материи, а из капелек холодного стекла, что беспорядочно мельтешат, но каким-то образом остаются на месте. Так всегда случается, если я в смятении, а как еще обозначить нынешнее мое состояние? «Смятение» – это еще мягко сказано.
73. Дурьодхана
Медленно допиваю джин-тоник, стараюсь успокоиться. Ничего страшного не происходит. И сердечко кроличье напрасно суетится в грудной клетке: от странных совпадений, драматических признаний да потусторонних разговоров пока еще никто не умирал. Разве что второстепенные персонажи ужастиков. Но я-то, хвала Аллаху, не какой-нибудь там «персонаж», я у нас настоящий, мясной, костяной, волосатый, кожаный. Упрямый, как ослиный царь, здоровый, как дикий зверь элефант, с холодным сердцем, горячей головой и грязными после первого рабочего дня верхними конечностями. Живой и хороший.
Осторожно глажу одной рукой другую, дабы убедиться в собственной достоверности. Раиса заинтересованно наблюдает за процедурой.
– Руки у вас красивые, – одобрительно замечает она. – Даже слишком. Пальцы длиннее ладони. Любой хиромант сказал бы, что именно поэтому вы и болтаетесь между небом и землей, не в силах сообразить, что действительно происходит, а что – лишь мерещится, даже если речь идет о жизни и смерти.
– Ну да, вы ведь по руке гадаете, – оживляюсь. – Со студенческих времен, ага?
– Я – типичная шарлатанка со стажем, просто знаю некоторые базовые правила, невелика премудрость… Вы что приуныли-то?
– Да вот, – говорю жалобно. – Ошалел я тут с вами. С чего это мы вообще о смерти заговорили, а?
– Наверное, все дело в названии нашей фирмы, – лукаво предположила Раиса. – Харон, будь он неладен!
Пальцы ее небрежно поглаживают тонкую ножку бокала, а глаза вопросительно шарят по лицу соратника. Тот словно бы вдруг утратил интерес к беседе, с непроницаемой физиономией уткнулся в тарелку. Мне кусок в горло не лезет, а ему – как с гуся вода.
– Ну да, – ворчу. – Кооператив «Харон». Книжки, конечно же, всего лишь прикрытие. Специализируетесь небось на ритуальных убийствах без летального исхода… Обряд инициации, быстро, недорого; приверженцам культа вуду и ВИЧ-инфицированным не беспокоиться – так, что ли?
Вениамин наконец прекращает жевать и тихо смеется.
– Что вы, Макс. Мы не настолько крутые. Просто мы с Райкой, каждый в свое время, чуть было не откинули копыта. Прокатились на Хароновом челне, только билеты у нас были в оба конца, туда и обратно. Так уж получилось. И я уверен, что это – залог нашего успеха. Знаете, ведь человек, который сражался со смертью и выжил, может противостоять чему угодно. Вообще чему угодно, потому что смерть – самый сильный из возможных противников… Вы согласны?
– Да, наверное. Мне и самому порой кажется, что теперь мне сам черт не брат и море по колено, но, в то же время, я очень хорошо представляю степень своей уязвимости. Это ведь просто удивительно, как легко уничтожить живого человека! Столько разных способов, один другого эффективнее… При моем буйном воображении впору от собственной тени шарахаться.
– Верно, – соглашается Раиса. – И все же лучше осознавать собственную уязвимость, чем нет. Тот, кто предупрежден, вооружен, не так ли?
– Вы так слова подбираете, словно не книжками торгуете, а огнестрельным оружием, – смеюсь. – «Сражаться», «противостоять», «вооружен»…
– Ну, знаете ли… На дружеский саммит млекопитающих жизнь деловых людей и впрямь не слишком похожа…
И что тут скажешь?!
74. Дханвантари
– А что, продавцов на лотки вы тоже по этому принципу отбираете? – спрашиваю удивлено. – Чудесно спасенных, полубессмертных?
– Да нет, – вздыхает Раиса. – Берем кого попало. Вы, возможно, еще не поняли, но работа эта не из престижных. Да и заработки не ах.
– Очень даже «ах», – возражаю. – Даже если бы мы с вами сегодня не спорили и вы отдали бы мне только 10 процентов с выручки, как положено, все равно неплохо получилось бы. Я жадный, но даже мне хватило бы.
– Да, но вы первый, кому удалось за полдня продать чуть ли не полсотни книг.
– Полсотни? – оживляется Вениамин. – Ну вы даете!
Я смущенно пожимаю плечами. Было бы из-за чего шум поднимать.
– Он полагает, что это нормально, – объясняет Раиса своему коллеге. – Что так и должно быть. Что я ему книжек мало дала, а то можно было бы и больше продать.
– Ну, значит, в следующий раз дай ему больше книг, – советует он. – И посмотри, что будет.
У меня пылают уши. Не люблю, когда меня хвалят в моем же присутствии. Лучше бы за глаза, ей-богу, очень уж неловко! В школе, классе в шестом, я намеренно перестал учить уроки, поскольку не мог выносить публичных учительских похвал. Если бы не эта мýка, так бы и ходил в отличниках до победного конца. Но оказалось, что нотации да попреки сносить легче: они меня совершенно не трогали. Как об стену горохом. Пофигу, по барабану, до задницы.
– Прошу прощения, – сочувственно говорит Вениамин. – Вы, наверное, чувствуете себя как дрессированный медведь в окружении зевак. Но мы с Райкой бестактные толстокожие крокодилы, и менять что-либо уже поздновато. Придется вам нас терпеть. Зато с нами просто: что на уме, то и на языке. Никаких намеков, полутонов и задних мыслей. Как в букваре… Вы мне вот что скажите: вы всерьез решили заняться книготорговлей? Или это развлечение на неделю? Только честно скажите, я должен знать, как долго мы можем на вас рассчитывать.