Макс Бирбом – Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви (страница 6)

Глава IV

Завтрак еще не убрали. Тарелка с остатками мармелада, пустая подставка для гренков, надломанная булочка — все это и другое свидетельствовало о дне, начатом в правильном духе.

Поодаль от них сидел, облокотившись у окна, герцог. Над его сигаретой поднимались синие завитки, ничем в неподвижном воздухе не потревоженные. С ограды по другую сторону улицы смотрели на него императоры.

Сон для юноши — верный избавитель от страданий. Не закружит его в ночи никакая ужасная фантасмагория, которая в прозрачности утра не обратится в славное шествие с ним во главе. Краток смутный ужас его пробуждения; нахлынет память, и видит он, что бояться, в сущности, нечего. «Почему бы и нет?» — спрашивает его солнце, и он в ответ: «Действительно, почему бы и нет?» Пролежав в беспокойстве и смятении до петухов, герцог наконец уснул. Проснулся он поздно, с тяжелым чувством беды; но вот! стоило вспомнить, и все выглядело иначе. Он влюблен. «Почему бы и нет?» Смешным ему показалось мрачное бдение, во время которого он бередил и тщетно пытался заживить раны ложной гордости. Со старой жизнью кончено. Он со смехом ступил в ванну. Что с того, что душа его отчуждена беззаконно? До того, как он ее утратил, не было у него души. Тело его взбудоражила холодная вода, душу — как будто новое таинство. Он был влюблен и не желал иного… — На туалетном столике лежали две запонки, зримые символы его любви. Их цвета ему теперь были дороги! Он их взял одну за другой, погладил. Он бы их носил днем; но это, конечно же, невозможно. Закончив туалет, он уронил запонки в левый карман жилета.

Там они теперь и лежали, у сердца, а он смотрел на изменившийся мир — мир, который сделался Зулейкой. Постоянный шепот его, «Зулейка!», сделался апострофой ко всему миру.

Вдоль стены были в кучу свалены черные лакированные сундуки, присланные только что из Лондона. В другой раз он бы их определенно не оставил нераскрытыми. Они в себе содержали одеяния Подвязки. Послезавтра, в четверг, должна была состояться инвеституpа гостившего в Англии чужеземного короля: в Виндзоре было велено собраться на церемонию всему капитулу Ордена. Еще вчера герцогу не терпелось совершить эту поездку. Только в этой мантии, которую так редко приходилось носить, он себя чувствовал вполне одетым. Но сегодня он про нее совсем позабыл.

Где-то часы серебром раскололи утреннюю тишину. Прежде второго удара пробили другие часы, поближе. Затем к ним присоединились и третьи. В воздухе воцарилась прекрасная многоголосица многих башен, одни голоса гулкие и размеренные, другие звонкие и нетерпеливые, обогнавшие тех, кто раньше начал. А когда сошел на нет антифон неровных ритмов и друг с другом спорящих ответствий, напоследок прозвенев тихой серебряной нотой, где-то началась иная секвенция; и ее почти на последнем ударе прервала другая, объявившая полдень особенно, медленно и значительно, будто одна его знала.

Тут Оксфорд оживили шаги и смех — смех и скорые шаги юношей, вырвавшихся из аудиторий. Герцог отодвинулся от окна. Почему-то он не хотел, чтобы на него смотрели, хотя обычно в этот час показывался, дабы что-нибудь новое ввести в моду. Многие студенты, поглядев наверх, удивились отсутствию знакомой картины в оконной раме.

Герцог с восторженной улыбкой прошелся взад и вперед. Он вынул запонки и долго на них смотрел. Заглянул в зеркало, будто искал дружеского сочувствия. Первый раз в жизни раздраженно от зеркала отвернулся. Ему сегодня нужно было сочувствие иного рода.

Хлопнула парадная дверь, лестница заскрипела под двумя тяжелыми башмаками. Герцог прислушался нерешительно. Башмаки прошли мимо его двери, протопали уже на следующий этаж. Герцог крикнул:

— Ноукс!

Башмаки остановились, протопали вниз. Дверь открылась, за ней стояла невзрачная фигура, которую Зулейка видела по пути в Иуду.

Читатель нежный, не бойтесь видения! В Оксфорде сочетается удивительное. Двое этих юношей следовали (как вас это ни удивит) одному уставу, учились в одном колледже, по одному и тому же предмету; да! и хотя одному по наследству достался десяток благородных и зубчатых крыш, на один ремонт которых каждый год уходили тысячи и тысячи фунтов, а над родными другого был только жалкий лист свинца, с которого в четверг вечером удобно смотреть на фейерверки в Хрустальном дворце, в Оксфорде оба жили под одной крышей. Больше того, они отчасти были даже близки. Герцог по причуде снисходил к Ноуксу больше, чем ко всем прочим. Он в Ноуксе видел свою противоположность и антитезу и взял за правило хотя бы раз в триместр проходиться с ним по Хай-стрит. Что касается Ноукса, тот на герцога смотрел со смесью обожания и осуждения. Лучший результат герцога на промежуточном экзамене угнетал его (упорством и прилежанием дотянувшего до второй степени) больше всех других между ними различий. Но зависть тупицы к выдающимся людям всегда смиряется подозрением, что те плохо кончат. В целом он герцога, вероятно, считал довольно нелепым персонажем.

— Заходи, Ноукс, — сказал герцог. — Ты с лекции?

— «Политика» Аристотеля.

— И что у него была за политика? — спросил герцог. Он хотел поделиться любовными чувствами. Однако он настолько не привык искать сочувствия, что не знал, как начать. Он тянул время. Ноукс пробормотал, что ему нужно учиться, и подергал дверную ручку.

— Дружище, не уходи, — сказал герцог. — Присядь. Экзамены у нас только через год. От пары минут твоя учеба не пострадает. Я хочу тебе… сказать кое-что. Присядь же.

Ноукс сел на краешек стула. Герцог, к нему повернувшись, облокотился на камин.

— Думаю, Ноукс, — сказал он, — ты никогда не влюблялся.

— Почему это я не влюблялся? — злобно спросил коротышка.

— Не могу тебя вообразить влюбленным, — улыбнулся герцог.

— А я не могу вообразить вас. Такого самодовольного, — огрызнулся Ноукс.

— Пришпорь воображение, Ноукс, — сказал его друг. — Я влюблен.

— И я тоже, — услышал неожиданный ответ герцог и (собственная нужда в сочувствии не успела научить его сочувствовать другим) расхохотался.

— В кого ты влюблен? — спросил он, кинувшись в кресло.

— Не знаю, кто она, — снова неожиданный ответ.

— Когда ты с нею познакомился? — спросил герцог. — Где? Что ей сказал?

— Вчера. На Корнмаркет. Я ей ничего не говорил.

— Хороша?

— Да. Какое вам дело?

— Темная или светлая?

— Темная. Похожа на иностранку. Похожа на… на фотографию в витрине.

— Да ты поэт, Ноукс! И что с ней сталось? Она была одна?

— С ректором, в его коляске.

Зулейка — Ноукс! Герцог вскочил, будто оскорбленный, и вытаращил глаза. Потом понял нелепость ситуации и, улыбнувшись, вернулся в кресло.

— Это его внучка, — сказал он. — Я у них вчера обедал.

Ноукс замерев уставился на герцога. Первый раз в жизни он позавидовал великому изяществу и среднему росту герцога, его высокому происхождению и неисчислимым богатствам. Все эти материи ему раньше казались слишком отвлеченными, чтобы завидовать. Но вот вдруг они сделались так реальны — и угнетали куда больше, чем результат на экзаменах.

— И она в вас, конечно, влюбилась, — буркнул он.

По правде говоря, это был новый для герцога вопрос. Он был так захвачен собственной страстью, что не успел задуматься о взаимности. Зулейка за обедом… Но многие девушки так себя ведут. Не было там знаков бескорыстной любви. Разве только… Но нет! Точно, посмотрев в ее глаза, он увидел свечение благороднее того, что зажигается пошлой корыстью. Любовью, ничем иным, загорелись в фиалковых безднах факелы, чье пламя вырывалось к нему. Она его любила. Она, прекрасная, чýдная, не прятала свою любовь. Она ему открылась — вся открылась, бедняжка! и пижон ею пренебрег, грубиян ее прогнал, глупец от нее убежал. Он себя проклинал до самых глубин души за все, что сделал и чего не сделал. Он к ней приползет на коленях. Он попросит назначить ему нестерпимое наказание. Но какова ни будет сладкая горечь наказания, оно не искупит его вину.

— Войдите! — крикнул он машинально. Появилась дочка домовладелицы.

— Внизу дама, — сказала она, — спрашивают вашу светлость. Говорят, зайдут попозже, если ваша светлость занята.

— Как ее зовут? — рассеянно спросил герцог, взирая на девицу страдающим взглядом.

— Мисс Зулейка Добсон, — объявила та.

Он встал.

— Проводите мисс Добсон наверх, — сказал он.

Ноукс метнулся к зеркалу и приглаживал волосы дрожащей, огромной рукой.

— Уйди! — сказал герцог, показав на дверь. Ноукс тут же вышел. Грохот его башмаков удалился наверх, его сменил поднимавшийся шелест шелковой юбки.

Влюбленные встретились. Обменялись обыкновенными приветствиями: герцог высказался о погоде; Зулейка выразила надежду, что ему лучше, — всем было так жаль вчера с ним расстаться. Повисло молчание. Дочка домовладелицы убирала после завтрака. Зулейка внимательно осматривала комнату, герцог глядел на каминный коврик. Дочка домовладелицы прогремела со своим бременем из комнаты. Они остались одни.

— Какая прелесть! — сказала Зулейка. Она смотрела на звезду Подвязки, сверкавшую среди книжного и бумажного беспорядка на приставном столике.

— Да, — ответил он. — Прелестно, не так ли?

— Ужасно прелестно! — согласилась она.

За этой беседой снова последовало тягостное молчание. Сердце герцога яростно в нем стучало. Почему он не предложил звезду ей в подарок? Поздно теперь! Почему не бросился к ее ногам? Вот два существа, друг в друга влюбленных, никого вокруг. И все же…