Макс Бирбом – Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви (страница 43)
— Великолепно! — прошептала Зулейка. — Но, — сказала она, поднимаясь, — не говорите больше об этом… о, горе мне! Видите ли, я — не просто особенно притягательна. Я — неотразима.
— Смелое заявление, дитя мое, — и труднодоказуемое.
— Разве сегодняшний день не достаточно его доказал?
— Сегодняшний?.. А, так они в самом деле все ради тебя утопились?.. О господи!.. И герцог тоже?
— Он подал пример.
— Неужели! Да что ты говоришь! Он был крайне одаренным молодым человеком, настоящей гордостью колледжа. Но он мне всегда казался довольно — как это сказать? — бесчувственным… Сейчас припоминаю, он вчера весьма взволновался, когда пришел на концерт, а тебя не было… Ты уверена, что он умер ради тебя?
— Вполне, — сказала Зулейка, дивясь тому, что врет, а точнее, привирает: он ведь СОБИРАЛСЯ умереть ради нее. Но почему не сказать правду? Неужели, подумала она, проклятое тщеславие пережило ее отречение от мира? Почему ее так возмущают сомнения в той самой неотразимости, которая загубила и исковеркала всю ее жизнь?
— Да, дорогая, признаюсь, я удивлен… поражен. — Ректор снова поправил. очки и посмотрел на нее.
Она заметила, что ходит по кабинету с грацией манекена в демонстрационном зале портного. Она попыталась остановиться; но тело ее, казалось, не хотело повиноваться уму. Оно имело наглость продолжать шагать по собственной воле. «Вот в келье нашагаешься», — мстительно проворчал ум. Тело на это не обратило никакого внимания.
Откинувшись в кресле, дедушка уставился в потолок, задумчиво постукивая кончиками пальцев друга о друга.
— Сестра Зулейка, — в потолок же сказал он.
— Ну? и что такого… такого смешного в… — но тут она залилась смехом, а затем зарыдала.
Ректор поднялся из кресла.
— Дорогая, — сказал он, — я не смеялся. Я просто… пытался представить. Если ты действительно хочешь удалиться от…
— Хочу, — простонала Зулейка.
— Тогда, возможно…
— Не хочу, — проскулила она.
— Ну конечно, не хочешь, дорогая.
— Почему «конечно»?
— Пойдем, бедное мое дитя, ты совсем устала. После такого удивительного, исторического дня это совершенно естественно. Давай вытрем глаза. Вот, так лучше. Завтра…
— Вы, по-моему, немного мною гордитесь.
— Господи помилуй, по-моему, да. Дедовское сердце… Но спокойной ночи, дорогая. Позволь зажечь твою свечу.
Она взяла плащ и вышла с ректором в зал. Там она сообщила, что рано утром намеревается уехать.
— В монастырь? — спросил он лукаво.
— Ах, дедушка, не дразните меня.
— Мне жаль, что ты уедешь, дорогая. Но, возможно, учитывая обстоятельства, это и к лучшему. Приезжай обязательно еще, — сказал он, вручив ей зажженную свечу. — Только не в учебное время, — добавил он.
— Да уж, — повторила она, — не в учебное время.
Глава XXIV
Из изменчивой лестничной темноты выйдя к мягкому сиянию, исходившему из открытой двери спальни, Зулейка почти воодушевилась. Она постояла на пороге, наблюдая Мелизанду, сновавшую, как челнок на ткацком станке. Вещи уже большей частью были собраны. В гардеробе зияла пустота, тут и там виднелся ковер, многие дорожные сундуки уже набиты были доверху и переполнены… Снова в путь! Как перед разбитым под звездным небом шатром, слыша львиный рык в фургонах, рев слонов, лошадиное ржание и стук копыт по примятой траве, Зулейкина мать, наверное, ощущала легкое опьянение, так и дочкино сердце воспрянуло и затрепетало перед привычной суетой отбытия. Она утомлена была миром и сердита, что все-таки недостойна лучшего. И все же — прощай, во всяком случае, Оксфорд!
Она завидовала Мелизанде, столь проворной и веселой в своем усердии, ждущей дня, когда ее суженый скопит довольно, чтобы открыть свое небольшое кафе, а ее взять в жены и буфетчицы. Ах, иметь бы цель, предназначение, застолбить в мире место, подобно этому верному созданию!
— Можно тебе помочь, Мелизанда? — спросила она, пробираясь по забросанному полу.
Мелизанду, прихлопывавшую кучу нарядов, такое предложение позабавило.
— Мадмуазель владеет своим искусством. Вмешаюсь ли я в него? — воскликнула она, показав на малахитовую шкатулку.
Зулейка посмотрела сначала на шкатулку, затем с благодарностью на горничную. Искусство фокуса — как же она его позабыла? Вот ее утешение и предназначение. Она будет работать, как не работала никогда. Она была уверена, что способна на большее. Она себе призналась, что не всегда прилежна была в выступлениях и репетициях, полагаясь больше на личное обаяние. И вчера она не единожды оплошала. Бравурный номер с Демонической Рюмочкой для Яиц совершенно был непристоен. Может, зрители не заметили, но заметила она. Надо стремиться к совершенству. Через пару недель выступать в «Фоли-Бержер»! А что, если… нет, прочь эту мысль! Но мысль не уходила. Что, если в Париже взяться за то, что уже не раз она подумывала привить к своему репертуару, — зa Дерзкий Наперсток?
Эта идея воодушевила ее. Что, если весь ее нынешний репертуар — лишь преходящий период, самое начало, ранняя манера ее искусства? Она вспомнила, как великолепно вчера подменила запонки на серьги. Но ах! ее лицо застыло, погас свет в глазах. За одним воспоминанием следом пришли другие.
Когда она бежала с Брод-стрит, окно Ноукса затмило все остальное. Теперь перед глазами снова появилось окно повыше, девушка, щеголяющая в ее сережках, насмехающаяся над ней. «Он мне сам их надел!» — снова прозвучало в ушах, щеки вспыхнули. Хорошо он придумал, не поспоришь — отличная мелкая месть, вполне в его духе! «Поцеловал на улице, все видели» — превосходно, превосходно! Зулейка заскрежетала зубами. И сразу после она догнала его и с ним дошла до плавучего дома? Возмутительно! И на ней были его запонки! На которые она ему указала, когда…
Шкатулка для драгоценностей стояла открытая, готовая принять ее сегодняшние украшения. Очень спокойно Зулейка подошла. В углу верхнего отделения лежали две крупные белые жемчужины — жемчужины, тем или иным образом так много для нее значившие.
— Мелизанда!
— Мадмуазель?
— Не хочешь сделать небольшой подарок своему жениху, когда поедем в Париж?
—
— Тогда возьми это, — сказала Зулейка, протянув ей запонки.
—
— Скажи ему, пусть говорит, что мне их подарил покойный герцог Дорсетский, я их подарила тебе, а ты ему.
—
— Мадмуазель так отрадна‚ — сказала Meлизанда, забрав жемчужины.
В этот момент Зулейка действительно выглядела весьма отрадно. Вид этот оказался преходящ. Сделанное герцогом, поняла она, никак не отменить. Эта мерзкая, наглая девчонка постарается, чтобы все узнали. «Он мне сам их надел».
— Мелизанда, этот бумажный хруст меня с ума сводит! Прекрати! Не видишь, что нужно меня раздеть?
Горничная поспешила к ней и легкими проворными пальцами начала ее раздевать.
—
— Не думаю, — сказала Зулейка.
Но успокоительно на нее подействовало раздевание и еще успокоительнее — сидение в одной ночной рубашке перед зеркалом, в то время как Мелизанда неспешно и мягко, уверенно и прядь за прядью расчесывала ей волосы.
В конце концов, какая разница, что думает свет. Пусть свет нашептывает и наговаривает в свое удовольствие. Клеветать и очернять, умалять и уничижать — этим свет занят всегда. Но великие дела остаются великими, славные дела — славными. Не думая о том, что скажет свет, спустились сегодня под воду эти мужи. Свой поступок они совершили ради нее и себя, и только. Им самим этого было довольно. Разве не должно быть довольно и ей? Ну конечно, конечно, довольно. Грех ей жаловаться.
По ее знаку Мелизанда прекратила свои ритмические заботы и — на сей раз без оберточной бумаги — доделала то, что оставалось доделать с сундуками.