Макс Бирбом – Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви (страница 39)
В каждой груди за высоким столом, за каждым пластроном или черным шелковым жилетом, зажглась радость по случаю рождения нового. Внезапно, нежданно, в их академической среде произошло событие, которое ждет высшая судьба. Набор тем для разговоров в профессорской пополнился и обогатился на все времена. Пройдут лета и зимы, старые лица исчезнут и сменятся новыми, но историю про молитву Педби рассказывать не перестанут. Не родившиеся еще поколения донов будут смеяться над этим преданием и дорожить им. В стихнувшее постепенно за столом веселье вмешалось что-то вроде трепета. Съев суп, доны в молчании прихлебывали сухой темный херес.
Те, кто сидел лицом к ректору и спиной к пустоте, позабыли о том, что совсем недавно их беспокоило. Они замечали только приятную тишину, в которой прозревали грядущее и видели, как ярче и ярче на пути в вечность расцветает предание о молитве Педби.
Вздрогнув от хлопка шампанского, они вспомнили, что сидят на гребном банкете, и весьма своеобразном. Поданный после супа палтус и шампанское после хереса отчасти вернули этим мыслителям способность иметь дело с реальностью. К вышеупомянутым троим-четверым, побывавшим на реке, вернулась утраченная вера в собственные глаза и уши. У остальных за время трапезы дух восприимчивости превратился в уверенность. Помощник ректора сделал вторую, более решительную попытку просветить ректора; но тот посмотрел на него столь подозрительно и сурово, что помощник снова запнулся и сдался.
Снизу на пустых столах блестела непотревоженная посуда, в горшках цвели невинно цветы. А вдоль стены, невостребованные, но неосвобожденные, стояли слуги. Многие из тех, кто постарше, стояли с закрытыми глазами и свесив голову затем иногда, вздрогнув, выпрямлялись, удивленно моргали, вспоминали.
Некоторое время эту сцену наблюдала небезразличная незнакомка. Некоторое время, подперев подбородок руками, стояла Зулейка, наклонившись над перилами балкона, как недавно наклонялась над поручнем баржи, и смотрела вниз и вдоль. Но в глазах ее не было торжествующего блеска; лишь глубокая печаль; а во рту вкус пыли и праха. Она вспоминала, сколько радости жизни вмещал в себя этот зал вчера. Вспоминала герцога, шумную и упоенную толпу разделивших его страсть. Ее воля, их воля, свершилась. Но на губах ее появился старый, старый вопрос, от которого блекнет победа: «Зачем?» Взгляд ее блуждал по столам, и вдруг ей сделалось ужасно одиноко. Она обернулась и плотнее запахнула на груди плащ. В этом колледже, да и во всем Оксфорде, не было сердца, которое билось ради нее, — нет, ни одного, говорила она себе, следуя инстинкту самоистязания, который приходит к страждущим душам. Она была сегодня совершенно одинока посреди бескрайнего безразличия. Она! Она! Возможно ли? Ужели боги так немилосердны? Но нет, конечно…
Внизу за высоким столом пир подходил к концу, и настроение пирующих весьма отличалось от того, в котором пребывала юная леди, на секунду задержавшая взгляд на их неромантических головах. Многие поколения студентов говорили, что Оксфорд прекрасно справится без донов. Думаете, у донов не было ответных чувств? Юность, если она твоя, без сомнения, замечательна; но она очень утомительные декорации составляет зрелости. Юность, которая всюду скачет, кричит, насмешничает; незрелая чужеродная юность, за которой приходится все время глядеть, заниматься с ней, учить, как будто нет других дел, год за годом, — и вдруг, неожиданно, посреди триместра, покой, атараксия, глубокая праздная тишина. Не надо завтра читать лекций; не надо выслушивать и оценивать «сочинения»; время спокойно отдаться стремлению к чистому знанию…
Направляясь в профессорскую, где собирались с обновленным аппетитом вернуться к молитве Педби, они по обыкновению задержались на ступеньках, посмотрели в небо, чтобы оценить погоду. Ветер стих. Показалась даже проплывавшая за облаками луна. И вот торжественным и протяжным символом неизменности Оксфорда раздался первый удар Старого Тома.
Глава XXII
Знаменитая привычная монодия бесподобного вечернего звона раздалась удар за ударом и затихла.
Ничто в Оксфорде не остается столь живо в памяти его выпускников; тот, кто возвращается в его сады, не найдет столь же красноречивого примера скрупулезной бережливости, с которой история отдельное личное прошлое употребляет во всеобщем настоящем и будущем. «Что было, то и есть, что есть, то и будет», — говорит Старый Том; это же он сказал упрямо тем вечером, о котором я тут повествую.
Череда мерных неспешных ударов благозвучным лязгом наполнила Оксфорд, разлетелась над лугами, вдоль реки, слышали ее и в Иффли. Но на том и другом берегу собиравшиеся и расходившиеся сумрачные компании и безмолвные работники в лодках сообщение колокола услышали приглушенным и двусмысленным; словно реквием по погибшим.
Через закрытые шлюзы Иффли переливалась вода, спешившая к морскому причастию. Среди уложенных в поле поблизости был один, на чьей груди слабо сверкала звезда. Над ним со взглядом, полным любви и жалости, склонилась тень Нелли О’Мора, «чародейки красивее всех», перед чьей памятью он сегодня загладил вину.
А вон там, «на берегу, где в заводи стеною камыши» с вопрошающим взглядом сидела другая, привычная этим местам тень — тень, хорошо знакомая купальщикам, спускающимся «к прохладным водам Темзы под откос» и девушкам, «водящим майский хоровод под дубом». С последним ударом колокола Школяр-Цыган[115] поднялся, уронив в воду собранные дикие цветы, и ушел в сторону Камнора.
И вот должным образом во всем Оксфорде закрылись ворота колледжей, и двери пансионов тоже закрылись. Уж много лет ровно в этот час миссис Бэтч покидала кухню и поворачивала ключ в парадной двери. Это действие давно стало автоматическим. Но сегодня оно послужило сигналом к новым слезам. Они не перестали, когда она вернулась на кухню, где собрались сочувствующие соседки — женщины одного с нею возраста и рода, богатые трагическими чувствами; надежные женщины; источники восклицаний, колодцы подозрений, потоки припоминаемых предчувствий.
Оперев локти на кухонный стол и лоб на ладони, запоздало сосредоточенный на «д/з» сидел Кларенс. Даже свидетель катастрофы набивает оскомину, если не перестанет повторять один и тот же рассказ. Во время последнего исполнения Кларенс заметил, что теряет контроль над аудиторией. Так что он теперь погрузился в заучивание кантонов Швейцарии, грубо отмахиваясь от вопросов, которые ему все еще задавали женщины.
Кейти искала прибежища в необходимости «привести в порядок комнаты джентльменов» перед завтрашним прибытием двух семей. С метелкой в руках, при свете свечи, которую норовил погасить сквозняк из открытого окна, ходила она по комнате герцога, безразличная и бледная, отбрасывая диковинные тени на потолок. Она могла зажечь другие свечи, но этот неясный полумрак подходил к ее угрюмому настроению. Да, придется признать, Кейти была угрюма. Она не перестала скорбеть о герцоге; но его смерть злила ее даже больше, чем печалила. Кейти по-прежнему была совершенно уверена, что он не любил мисс Добсон; но тем возмутительнее, что он ради нее умер. Что в ней особенного, чтобы мужчины так перед ней унижались? Как вы знаете, смерть остальных студентов поначалу Кейти не взволновала. Но поскольку они тоже умерли ради Зулейки, она теперь на них была крайне рассержена. Чем эта женщина им приглянулась? Она даже не похожа на леди. Кейти заметила свое смутное отражение в зеркале. Взяв свечу со стола, она изучила это отражение внимательнее. Она точно выглядела не хуже мисс Добсон. Разница только в одежде — в одежде и в манере. Кейти откинула голову, подбоченилась и лучезарно улыбнулась. Одобрительно кивнула себе; черная жемчужина и розовая станцевали дуэтом. Поставив свечу, Кейти распустила волосы, разделила их косым пробором, закрыв одну бровь. В этом положении она их закрепила и приняла соответственную позу. Вот! Но постепенно ее улыбка пропала, глаза затуманились. Пришлось признать, что ей по-прежнему не хватает чего-то, чем наделена мисс Добсон. Прогнав поспешную мечту о целом будущем поколении студентов, утопившемся, все до единого, в ее честь, она продолжила свой унылый труд.
Вскоре, в последний раз оглядевшись, она поднялась по скрипучим ступенькам в комнату мистера Ноукса.
На столе она обнаружила ламентацию, столько раз сегодня продекламированную ее матерью. Кейти ее бросила в мусорную корзину.
Кроме этого на столе был лексикон, Фукидид и тетрадки. Их она взяла и положила на полку, не проронив и слезы об удостоверяемом этими предметами завершении земного пути.
То, что она увидела затем, ее озадачило можно даже сказать, ошеломило.
С тех пор как мистер Ноукс здесь поселился, число его ботинок всегда ограничивалось одной парой. Этот факт был для Кейти постоянным источником раздражения; из-за него ей всегда приходилось чистить ботинки мистера Ноукса рано утром, когда еще столько разных дел, а не когда удобно. И еще больше ее раздражало то, что ботинки мистера Ноукса размером более чем возмещали недобранное числом. На каждый из них уходило больше ваксы и времени, чем на любую мыслимую пару. Она узнала бы их с одного взгляда где угодно. С одного взгляда она сейчас и узнала их носки, торчавшие из-под занавески. Она отвергла предположение, что мистер Ноукс отправился на реку совершенно босой. Над гипотезой об обутом привидении она посмеялась. Методом исключения она пришла к истине.