Макс Бирбом – Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви (страница 29)
Мистер Дрюс, сделав вид, что факт этот не был очевиден, предложил ему средство каждые два часа по чайной ложке.
— Дайте его сейчас же, пожалуйста, — сказал герцог.
Глотнув, он почувствовал волшебное облегчение. Он бережно отдал стаканчик и посмотрел на склянку.
— Может быть, каждый час по две чайных ложки? — спросил он с алкоголическим почти жаром. Мистер Дрюс это предложение мягко, но непреклонно отклонил. Герцог подчинился. Возможно, решил он, боги хотели убить его чрезмерной дозой.
И все же ему не терпелось повторить. Часы его истекали, но он надеялся, что ближайшие два часа истекут поскорее. Зная, что может положиться на мистера Дрюса, который немедленно отошлет склянку ему на квартиру герцог все же предпочел забрать ее сам. Он ее спрятал в нагрудный карман пиджака, почти не заметив, что она немного выпирает.
Едва по пути домой он собрался перейти Хай-стрит, по наклону пролетела небрежно управляемая тележка мясника. Отступив на тротуар, герцог сардонически улыбнулся. Он огляделся по сторонам, тщательно оценив движение. Лишь спустя некоторое время он счел безопасным пересечь улицу.
Оказавшись на другой стороне в целости, он увидел фигуру будто бы из далекого прошлого. Увер! Не вчера ли обедал он с Увером? Чувствуя себя человеком, разбирающим старые бумаги, он начал извиняться перед родсовским стипендиатом за то, что поспешно его в «Хунте» покинул. Как вдруг — словно заплесневелые бумаги обратились разом в свежие утренние газеты с поразительными заголовками — вспомнил он ужасное намерение Увера и всего юного Оксфорда.
— Вы, конечно, — спросил он, за непринужденностью едва скрывая ужас, с которым ждал ответа, — отказались от причуды, о которой говорили вчера, перед тем, как мы расстались?
Лицо Увера, как и характер его, было столь же впечатлительно, сколь тяжеловесно и немедленно отразило страдания, причиненные сомнениями в серьезности его намерений.
— Герцог, — спросил он, — я, по-вашему, вонючий скунс?
— Не могу сказать, будто вполне уверен, что такое «скунс», — сказал герцог, — но делаю вывод, что это определенно не вы. Уважение, которое я к вам питаю, свидетельствует, какой потерей ваша смерть стала бы для Америки и для Оксфорда.
Увер покраснел.
— Герцог, — сказал он‚ — это дико приятно слышать. Но не переживайте. Америке ничего не стоит таких, как я, сделать еще миллион, а Оксфорду принять столько, сколько влезет. Но сколько Англия смогла бы сделать таких же, как вы? И все же вы решились на самоуничтожение. Вы собрались нарушить Неписаный Закон. И правильно сделали. Любовь не знает законов.
— Вы уверены? А если я скажу, что передумал?
— Тогда, герцог, — медленно сказал Увер, — придется признать, что басни, которых я наслышался про британскую аристократию, не такие и басни. Я скажу, что вы не белый человек. Всех нас подначить, а потом… Ну-ка, герцог! Вы сегодня умрете или нет?
— Собственно говоря, да, но…
— Руку!
— Но…
Пожав руку герцога, он пошел дальше.
— Стойте! — взмолился тот ему вслед.
— Извините, невозможно. Почти одиннадцать, у меня лекция. Пока я жив, я следую замыслу Родса. — И добросовестный студент поспешил по делам.
Герцог побрел по Хай-стрит, с самим собой совещаясь. Ему стыдно было, что он совершенно забыл про учиненное им бедствие. На рассвете он поклялся с ним справиться. Таков его долг. Но задача перед ним стояла теперь непростая. Если б он мог сказать просто: «Видите, я взял назад свое слово. Я отверг мисс Добсон и принял жизнь», — его примера, возможно, хватило бы. Но теперь он мог сказать только: «Видите, я отверг мисс Добсон, ради нее не умру, но все-таки покончу с собой», — а эти слова, очевидно, не произвели бы сильного впечатления. Кроме того, он с болью сознавал, что они его ставили в довольно нелепое положение. В его кончине согласно вчерашнему замыслу было простое и благородное величие. В отказе от нее тоже. Выбранный компромисс производил жалкое, неуклюжее, низкое впечатление. Он, кажется, сочетал нeблагоприятные стороны обоих вариантов. Он порочил герцогову честь, но не продлевал его жизнь. Определенно, это слишком дорогая цена за то, чтобы задеть Зулейку… Нет, придется ему сейчас же вернуться к изначальномy замыслу. Он умрет именно так, как заявил. И сделает это с хорошей миной, дабы никто не догадался, что он не рад; иначе его поступок лишится достоинства. Верно, это не лучшее поведение для спасителя. Но для того, чтобы подать действительно впечатляющий пример, нужно было вовсе отказаться от умирания. Он вспомнил, как посмотрел на него Увер, услышав намек на измену. Он рисковал сделаться не спасителем, а посмешищем Оксфорда. Бесчестие, может быть, лучше смерти. Но раз уж умереть суждено, следует это сделать, не унизив при том и не запятнав имя Тэнвилл-Тэнкертона.
При всем этом, нужно изо всех сил постараться предотвратить общую беду — и наказать Зулейку, забрав огромный букет от ее протянутых рук и раздутых ноздрей. Так что нельзя было терять времени. Но с чего, думал он, ступая по плавно поворачивающей от Девы Марии к мосту Магдалины улице, ему начать?
Со ступенек колледжа Квинс неспешно спустился усредненный студент.
— Мистер Смит, — сказал герцог, — позвольте с вами переговорить.
— Но я не Смит, — сказал молодой человек,
— Обобщенно говоря, вы он, — ответил герцог. — В общем и целом вас зовут так. Потому я к вам и обратился. Вас узнав, я узнаю тысячу подобных. Вы мой короткий путь к знанию. Скажите, вы серьезно думаете сегодня утопиться?
— Пожалуй, — сказал студент.
— Знакомая литота, означающая «да, определенно», — пробормотал герцог. — И почему, спросил он дальше, — собрались вы так поступить?
— Почему? Что за вопрос. А почему вы собрались?
— В диалоге только один может быть Сократом. Пожалуйста, ответьте, как можете, на мой вопрос.
— Ну, потому что не могу без нее жить. Потому что хочу доказать свою любовь. Потому…
— Одну причину за раз, пожалуйста. — сказал, подняв руку, герцог. — Вы без нее не можете жить? Вам не терпится умереть, я правильно понял?
— Пожалуй.
— Вы счастливы этим намерением?
— Да. Пожалуй.
— Давайте представим, что я вам предложил два куска янтаря, одинакового качества — маленький и большой. Какой бы вы предпочли?
— Большой, наверное.
— Потому что хорошего лучше больше, чем меньше, верно?
— Именно.
— Счастье, по-вашему, хорошо или плохо?
— Хорошо.
— Поэтому лучше, когда счастья больше, чем меньше?
— Несомненно.
— Так не кажется ли вам, что предпочтительно будет самоубийство отложить на неопределенный срок?
— Но я же сказал, что не могу без нее жить.
— А затем сказали, что безусловно счастливы.
— Да, но…
— Пожалуйста, будьте внимательны, мистер Смит. Помните, это вопрос жизни и смерти. Не подведите. Я вас спросил…
Но студент уже не без определенного достоинства удалялся.
Герцог счел, что не слишком искусно обошелся с этим мужем. Он вспомнил, что даже Сократа, при всей его ложной скромности и подлинном добродушии, со временем перестали терпеть. Не будь его метод сдобрен его нравом, век Сократа был бы совсем краток. Герцог чуть снова не угодил в ловушку. Он почти почуял запах цикуты.
Приближались четверо студентов в ряд. Как обратиться к ним? Он колебался между евангелической задумчивостью: «Спасены ли вы?» — и приветливостью сержанта-вербовщика: «Посмотрите, какие славные молодцы! Да разве можно…» — и т. д. Квартет между тем проследовал дальше.
Подошли еще два студента. Герцог их в порядке личного одолжения попросил не расставаться с жизнью. Те сказали, что им очень жаль, но в этом отношении они ему одолжения сделать не могут. Напрасно он умолял. Они признали, что если бы не его пример, им бы в голову не пришло умереть. Они рады выказать ему благодарность любым способом, кроме того, который лишит их этой возможности.
Герцог проследовал дальше по Хай-стрит. обращаясь к каждому студенту, прибегая ко всем доводам и побуждениям. Одному чье имя ему оказалось знакомо, он придумал личное послание от мисс Добсон, умоляющее ради нее не умирать. Другому он предлагал спешной поправкой к завещанию предоставить долю, которая принесет ежегодный доход в две тысячи фунтов — три тысячи — любую сумму в пределах разумного. Третьего он предложил под руку провести до Карфакса[93] и обратно. Все тщетно.
Затем он очутился на небольшой уличной кафедре вблизи колледжа Магдалины, откуда читал страстную проповедь о святости человеческой жизни, говоря о Зулейке словами, которые произнести не решился бы и Джон Нокс.[94] Нагромождая поношения, он заметил, что паства приходит в угрожающее беспокойство — ропот, сжатые кулаки, мрачные взгляды. Он понял, что боги снова поймали его в западню. Еще секунда, и его могут стащить с этой кафедры, одолеть толпой, разорвать на части. Все умиротворительные способности вложил он в свой взгляд и свою речь завел в учтивые края, отказавшись от права судить «эту даму», указав лишь на удивительное, ужасное, хотя и благородное безрассудство своего намерения. Он кончил на тихой, но проникновенной ноте:
— Я сегодня буду среди теней. Не повстречайтесь мне там, братья мои.
Несмотря на отменный слог и дух проповеди, из-за очевидного логического изъяна она никого не наставила на истинный путь. Выходя со двора, герцог чувствовал, что дело его безнадежно. И все же по Хай-стрит он прошел, продолжая прилежно свою борьбу, подстерегая, упрашивая, требуя, суля огромные взятки. Он продолжил кампанию в «Лодере», затем «У Винсента»,[95] потом снова на улице упорно, неутомимо, безуспешно: всюду пример его ставил шах и мат его наставлениям.