Макс Акиньшин – Скучный декабрь (страница 64)

Они брели по улицам Города думая каждый о своем: ксендз размышлял о том, какого дурака он свалял, отправившись в поход бросив маленький домик с большим курятником. А бабка напряженно вспоминала во всех ли грехах она исповедалась и стоило ли рассказать о позолоченной дароносице, которую украла в костеле в начале декабря.

У открытого люка она невинно поинтересовалась у ксендза.

— Завтра на месте будете, святой отец? Никуда не уедете же? То плохо у нас последнее время со святостью. Святости вообще не стало, эт самое, зовсим. Грехом этим обросли, как бродяги грязью, не продохнуть чего-то. Не исповедовались давно все. С того времени, как оба ксендза наших утекли.

— Да-да, дочь моя. Буду здесь, если никуда не уеду, — рассеяно и неопределенно протянул пан Крысик и юркнул в смердящую безопасность бронепоезда. Сердце его забилось ровнее. Он подумал, что только что совершил самый богоугодный и героический поступок в своей жизни. Спас еще одну заблудшую душу и направили ее по правильному пути. Порадовавшись этому обстоятельству, отважный пастырь даже кивнул скучающему репортеру, чего раньше не делал никогда. Увидев этот знак внимания Дюбрен удивленно приподнял бровь, а потом вернулся к книге, которую читал. Решив про себя, что падре в конце концов сошел с ума.

Но если бы отец Бенедикт знал бабку ранее, то в жизни бы не дал столь опрометчивого обещания. Потому что наутро у перрона Городской станции толклось с полдюжины ее знакомых, соседок и своячениц. Они квохтали как любимые куры прелата и напирали на охрану. Разбуженный голосами, все еще больной ротмистр вытолкал к ним на растерзание пана Крысика и приказал часовым отогнать гражданских от броневика. Из открытого люка за творившейся суетой наблюдал хохочущий Дюбрен.

— Доминэ вобискум, святой отец! — издевательски крикнул он и отсалютовал пану Бенедикту зажженной папироской. — Будите у этих саваже духовность, будите! Что там у них на завтрак сегодня? Я вам скажу, ваша святость! У них в меню сегодня старенький пеер. Не Бог весть какое блюдо. Постарайтесь остаться в живых, мой вам совет, дружище!

В ответ падре состроил кислое лицо и побрел в сторону костела, окруженный прихожанками. Во главе процессии шагала воинственная бабка Вахорова, которой для полноты картины, не хватало только хоругви и красных крестов на спине. Понурый святой отец боязливо семенил подле нее как пленный сарацин. На повороте этот своеобразный крестовый поход чуть разминулся с двумя конвойными, сопровождавшими пана Штычку, арестованного на этот раз в «Центре польской мысли». Тот вернулся туда за зубом комиссара Певзнера. Ответственный музыкант подозревал, что столь ценный предмет могут похитить. Мало ли что может понадобится человеку во всеобщей неразберихе? Может, и на зуб нашлись бы охотники?

Глава 36. Возьмем, к примеру, мух и навоз…

Вооруженный супницей отставной пехотинец вошел в бывший полицейский участок, где и был задержан разочарованным рядовым Побуркой, забравшимся в заведение в поисках водки. Самого Побурку привлекло затертое слово «Музей», скромно написанное мелом на стене. Прочитав его, он припомнил о техническом музее в Путятино, где добыл две фляжки спирта, разведенного с канифолью. Зловонючая жидкость была незамедлительно употреблена.

Помучившись желудком три дня жолнеж мудро рассудил, что густой еловый выхлоп меньшее зло при полном отсутствии конкуренции со стороны товарищей. Которые также рыскали по пустым окрестностям в поисках еды и выпивки. После Путятино были Мухавец, не принесший абсолютно ничего, Ратно и Замшаны, в котором он к своему восторгу обнаружил «Музей естествознания», образованный местным старичком — любителем. Пить спирт из образцов двухголовых мышей и ящериц Побурка аристократично побрезговал, зато отнял у престарелого энтузиаста запасы спиртного, заготовленные впрок. Непонятную тягу к науке хитрец объяснял общим интересом к прогрессу, выражаясь большей частью непечатно.

— Випьердалай, курва, — кротко отвечал он на все вопросы. Любопытные отставали — мало ли что у него на уме. Может он и не человек уже, а опасный сумасшедший. Много их было в скучном декабре. Незаметно сходивших с ума. На вид вроде обычный солдат, а внутри — пустая безумная темнота. Опасная и непредсказуемая. Такие способны на что угодно, на самые мерзкие поступки, которые человеческих разум не примет никогда. Да и разило от Побурки постоянно канифолью, черт знает почему.

Спирта в музее не оказалось, зато обнаружился тощий лупоглазый пехотинец с супницей наперевес.

— Стац! — грозно заявил любитель науки. — Ронци до гору! Зараз стрельну тебя!

— Да я ж здесь работаю, братец, — оправдывался арестант. — Тут меня любая собака знает.

— Собака может и знает, а я не знаю, — ответил бдительный рядовой Побурка. — Иди давай, не то стрельну.

Схватив музыканта, он проводил его к заспанному хорунжему. Обходившему всю ночь караулы и спавшему от силы четыре часа. Разбуженный деятельным подчиненным, он осоловело моргал, разглядывая долговязого флейтиста, пока не понял, что от него хотят.

Солнце проглядывало из-за дымки, осторожно заползая в тени. По рыночной площади бродили люди. Ротное начальство, выслушав ответы, которые обстоятельно с большим количеством подробностей давал пан Штычка, прикрыло глаза ладонью и уже из этого убежища велело отвести флейтиста к ротмистру. Продолжать допрос было выше его сил. Если блистательного Тур-Ходецкого он еще мог снести из субординации, то от этого слабоумного хорунжему очень хотелось застрелится.

— Погодите, ваше благородие! Тут меня любая… собака… супница тоже… и ошибиться можно, лопни мой глаз! — проговорил арестант, которого солдаты волокли по направлению к железнодорожной станции. — Возьмем, предположим, исподнее, пан официр….

— Курва мац! Уведите этого болвана уже! — в сердцах крикнул его собеседник, — Совсем меня с ума сведет… Шибчей, хлопци!

Только после того, как Леонард скрылся из виду, командир охранной роты открыл глаза и потребовал себе бимбера и закусить. В голове утомленного офицера кружились супницы, исподнее и собаки. Они летали вокруг него сталкиваясь друг с другом, издавали звуки похожие на гнусный голос задержанного: меня тут любая собака знает, пан хорунжий! Возьмем исподнее, пан хорунжий!

Пан хорунжий выпил стакан плохой водки и набил рот салом. Война ему надоела, постоянные заботы тоже. Ему хотелось домой к жене и детям, еще ему хотелось выспаться в чистой постели. И горячей воды. И бритья. И постираться. В общем всех тех простых вещей, что в скучном декабре были чудом.

По дороге к бронепоезду пан Штычка развлекался тем, что выспрашивал у конвоиров, чем они занимались до скучного декабря. Один из них оказался почтальоном.

— Добра праца, — авторитетно заверил отставной флейтист. — Замечательная по любым временам. Только за должность надо держаться изо всех сил, иначе выгонят взашей. И ты, братец, берегись, если тебя убьют, как пить дать уволят. Знавал я одного почтальона с Бемово, а звали его пан Анжей Закревский, так представь, умер однажды его однофамилец, только звали его по-другому, Хенрик вроде, а фамилия у него была Ковальчик. Все попутали и уволили пана Анжея по первому разряду, с венком «Еще один сгорел на службе». А он вовсе не сгорел, а был в «Красной свинье», представляешь? Так, когда приехал, устроил им там скандал, дескать не имели закона меня увольнять. Они посокрушались, извинялись, да и восстановили по службе, но только опять попутали и восстановили того который уже умер. А был тот вообще не почтальоном, тот был скорняком. В общем неразбериха стала полная. Покойнику жалованье считают. Письма носить некому. А пан Закревский запил от путаницы и через полгода помер. Так что, если помрешь, то с работы выгонят, лопни мой глаз.

Пораженный почтальон глупо хлопал глазами и крепче сжимал винтовку. Его товарищ, бывший до перемен плотником, на вопрос отставного флейтиста, кем он был по профессии и как его звать, ответил, что не помнит, потому как никогда не обращал внимания на такие мелочи. Но если Леонард продолжит доставать его глупыми вопросами, то непременно получит раза. Отставной музыкант замолчал и принялся размышлять о пани Смиловиц. В последний раз, когда они встретились, обедню испортил невесть откуда свалившийся Мурзенко. Торговец сеном дошел до состояния полной нищеты и рыскал по гостям, где можно было хоть что-нибудь перехватить. Поначалу он бродил по Городу вне всякой системы, заходя в знакомые дома, что случались по близости, но дважды попавшись в стихотворные упражнения пани Ядвиги, поменял тактику. И теперь посещал только Леонарда, пана Шмулю и неистового железнодорожника Коломийца, каждого по очереди. Старый философ Кропотня был вычеркнут из этого списка в связи со смертью.

Увидав на пороге торговца сеном, пани Смиловиц вздохнула и выставила на стол третью тарелку. На ужин у них с музыкантом была каша с салом, а гость принес с собой лишь запахи мороза и прелых носков.

«Бедный, бедный пан Мурзенко», — подумал Леонард, припомнив, как тот торопливо ел, перекатывая во рту горячую кашу, как с шумом втягивал воздух в надежде ее остудить. — «Малые перемены малые горести, а большие — огромные. И никакой правды. Никакой, лопни мой глаз! Как там пан преосвященный говорил? Тьму от света отделяет? А на человека ей плевать. Так, должно быть, и задумано: раз родился, так и страдай до самой смерти. Чума на наши души. Да… Чума…»