Макс Акиньшин – Сборник рассказов (страница 7)

— Лён, как ты можешь это есть? — они уже сидят за столиком, но у меня абсолютный слух, я все слышу. Мама говорит, что я очень одаренный. Мне не хватает только внутреннего стержня. И ошибается, потому что стержень у меня есть. Ведь любить Елену Корикову нелегко, не так ли? А тот, что рядом с ней, вызывает во мне пепельную ревность. Урод. Трижды урод, из тех слащавых красавчиков. Вечно положительных принцев.

— Ну, не каждый же день? — он ее не ценит и не знает, что в чизе есть и чеддер, и рубленый бифштекс из говядины. Он очень качественный и в нем куча микроэлементов с витаминами группы Д. Я ненавижу ее спутника. И не только я, потому что рядом Ирина Михайловна. Она тоже ненавидит и мешает мне слушать.

— Алик, слышь… Это же актриса, да? — дыхание у нее несвежее, мягко говоря. Ни разу не свежее. Но про «Дирол» она видимо не слыхала.

— Елена Корикова, — тихо проговариваю я. И выделяю каждую букву этого имени. Каждую букву с запахом фиалок.

— Красивая, — квакает Ирина Михайловна. И моя ревность удваивается. Тварь, сука, с вонью нездорового кишечника. Уйди. Уйди от меня. Мерзость. Ты и Лена? Сгнивший мешок сала, я тебя умоляю, провались в сортире. Исчезни в том коричневом потоке, из которого ты вылупилась. Вслух я не говорю ничего. Потому что я выше этого.

А успокаиваюсь я на удивление быстро. И решаю, что мы все равно будем вместе. Я и Лена. Потому что мы так долго искали. И, наконец, нашли. Я подарю ей «Нивеа». Такой дезодорант, он хороший и содержит волокна хлопка. А если он содержит волокна хлопка, то это как бы хорошо. И не влияет на одежду. Или не волокна? Не помню. Хотя это ерунда, любой мой подарок ей будет приятен. Ведь тот смазливый ей наверняка этого не подарит. Зажилит. А я могу. Еще подарю ей «Флюкастат», он тоже необходим для женщин. И я видел в аптеке. Для чего он нужен, я не понимаю, но в рекламе все улыбались. Я хочу, чтобы она улыбалась. Зелеными глазами с лучиками. Только мне.

— Еще семь дней съемок. Общие планы доснимут к пятнице.

Еще семь дней! Они снимают фильм где-то поблизости. Семь дней! А потом мы уедем в Кастрополь. Она меня любит! Потому что посматривает в мою сторону. Но не улыбается. Она умеет хранить секреты. Я это понимаю. И готов подарить ей всего себя. Без остатка. А не только «Нивеа» и лекарство от печали. И мою голову пронзает. Оглушает водопадом. И льется, льется… Ослепительная чистая мысль. Прозрачнейшая и великолепная. Как вода в Египте, где все отдыхают. Недостижимая мечта, этот Египет. Пока. Но все будет, я уверен. А мысль, оформившись в доли секунды, вздымается огромной волной. Вот оно! То, что я сделаю ради любви. Она поймет! Ведь Елена Корикова не из тех тварей, что снуют вокруг, задевая телами. Она много выше Гриши Носастого и жирной старшей смены. Всех этих жалких червей во главе с ее спутником. С этим гладким слизнем без любви в сердце. Вонючим актеришкой, торгующим лицом. Я знаю это. Скоро мы будем вместе, наполняя друг друга собой и нашей любовью. Мы — высшие существа.

Мягкая войлочная тишина плавает в квартире, когда я делаю первый надрез. Мама на работе во всех своих лигатурах и щипцах. В звяканье и мычании пациентов. Кожа похрустывает, и на надрезе выступает мелкий красный бисер. Мне совсем не больно, потому что я обколол его ультракаином. Его — эту мерзость, которую мне почему-то не удалили. Нарост отваливается и повисает на коже, когда я надавливаю глубже. Крови немного. Почти нет совсем, и впечатление складывается, будто я режу мягкое мокрое дерево. Холодное и не мое. Абсолютно не мое. Это не я, а кто-то чужой. Я отрезаю последнее, что меня с ним связывает, и промокаю рану марлей. А потом заливаю все немедленно вскипающей пенистой перекисью. Кусок получается небольшой, когда он был мной, он казался мне больше. А так, небольшой сморщенный и еще более отвратительный.

— Алик! Ты где?

— На кухне, мам.

— Там в холодильнике макароны. Разогрей себе.

— Хорошо, мам.

Мясорубка хрустит. Она старая и, несмотря на то, что мы с мамой ее драим по очереди, она вся в темной грязи, набравшейся в литом рельефе. Предварительно я снял кожу с мяса, с интересом рассматривая родинки на ней. А снял, потому что в коже накапливаются всякие вредные вещества. Потому что экология уже не та, что была. Я забочусь о Лене, я хочу, чтобы она была счастлива. И по этой причине котлету жарю на масле «Олейна» с добавлением оливкового. В нем меньше холестерина, чем в том, которое мама приносит с рынка. Глупая экономия. Но я с ней не спорю, она так воспитана и ничего не понимает в жизни. Сковородка скворчит, когда я посыпаю котлету специями номер четыре. Она классная, в смысле не котлета, а сковородка. Хотя котлета тоже. Пахнет аппетитно. А сковородку мы купили в гипермаркете. Потому что там только черта лысого не найдешь. Я проговариваю про себя «черта лысого» и хихикаю. Смешно. Вот сковородка у нас с антипригарным покрытием. Можно было купить и с керамическим, но она выходила дороже и мама сказала, что и так сойдет. Иногда мне кажется, что она мне не мать, что меня взяли с детдома. Я рожден другой, высшей силой. Той, которая понимает, чем обычное покрытие отличается от керамики. Но я не обижен, ведь мама все-таки заботится обо мне. Хотя она и глупа. И экономит на здоровье. Моем и Лены.

— Свободная касса! — бок побаливает, но я все равно улыбаюсь. Лучшей из своих улыбок. Сегодня великий день. Для меня и моей богини. Я возвышаюсь над всей этой шевелящейся и жрущей массой примитивов. Потому что я люблю. И любим. И каждая клеточка моя резонирует этим недосягаемым для других величием. Эй вы, твари! Существа! Как вас там? Люди! Вы ничего не знаете. И не узнаете, ага?

Студенты никогда не покупают чиз, но сегодня я сую его им вместо гамбургера. Ешьте одноклеточные, сегодня я великодушен. У меня за спиной Ирина Михайловна орет на Гришу, а тот гугняво заикается в ответ. Амеба. Гриша, ты амеба, хочу сказать я. А все потому, что ты не любишь, и никто не любит тебя. Ты терминальный тупой. Тупее всего тупого человечества. Страшно жить без любви. Так же страшно, как и без ненависти. Чтобы жить, нужно любить и ненавидеть. Иначе никак.

Она долго ожидает. И меня это настораживает. Такое впечатление, что она хочет попасть на другую кассу. Ну, что же ты? Куда ты денешься от нашей любви, Лена? Я — кассир смены! Почти третья должность в ресторане. В моей власти все эти жалкие подавалы, орущие бессмысленные слова. Я бог — вседержитель! Я могу сделать всех, слышишь алмазная, всех людишек счастливыми! Все-таки она не уходит от меня, и мы оказываемся в одиночестве. В том самом золотом аквариуме, где остальные вяло шевелят жабрами. А мы льем друг на друга свою любовь.

— Апельсиновый сок и чизбургер, — старается не смотреть на меня. Еще бы, ведь окружающим вовсе не обязательно знать нашу тайну. Она умна. Вселенски умна моя фиалковая любовь.

— Ваш заказ сто девяносто семь рублей.

Я смотрю, как она ест. Аккуратно кусает меня и жует, запивая апельсиновым соком. В уголке ее розового рта капля кетчупа. Того, что делают из настоящих помидор. Капля кетчупа — это моя кровь. Мы вдвоем. Только мы. Я — всемогущий наблюдатель и она — хранящая нашу тайну. И меня в себе. Всего. Без остатка. Мы одно целое. На уровне атомов и молекул. Как же это хорошо — любить! Я улыбаюсь.

Завтра куплю билеты в Кастрополь. Поедем на автобусе, так выйдет дешевле.

Синий цвет на белом фоне (2020)

Почти сутки за рулем. Курить хочется, руки ломит, а в ушах гул. Последняя сигарета была километров сто назад где-то там, в холодной степи. Я выскакиваю из теплой машины под грохот «Хайвэй ту хелл», хлопаю дверью, и гитарные запилы Ангуса Янга сменяются сипением поземки.

«Что там у тебя, Алик?»- нежно шепчет зима.

«Время у меня, много времени», — пытаюсь ответить и улыбнуться. Ни то, ни другое не получается.

Холодно. Пять затяжек с отрывающимся и суматошно улетающим в морозную темень пеплом. Снежная крупа течет по дороге, миллионы белых крупинок. Сажусь в машину, жена морщится — ей не нравится сигаретный запах.

— Сейчас выветрится, Уль.

— Обещал бросить… а я окно открыть не могу, снегом же набьется… И грохот этот выключи.

— Ладно тебе, — глажу ее по коленке, — я же усну так.

— Вадим звонил, спрашивал, где мы, — она накрывает мою руку своей. — Замерз?

— Чуть-чуть, — аккуратно съезжаю с обочины — Позвони, скажи на Ангарском уже. Через час — полтора будем.

Она послушно возится с телефоном. Тает в свете экрана. Улька — красивая. Девочка с фарфоровым личиком. Чуть уставшим. Мне кажется, она знает и боится. Боится времени. Как там говорили? Три, четыре месяца. А потом что? Что?

Отвожу глаза, мне трудно смотреть на нее. Впереди маячит троллейбус, заметаемый блестящей пылью. Сквозь сонные желтоватые стекла видны силуэты пассажиров. Обгоняю его по встречке, он подает чуть вправо, пропуская. Пару раз моргаю аварийкой- «удачи тебе, сохатый». Снег вьется в фарах как стая ополоумевших птиц. Через пару минут проезжаем перевал неожиданно яркий, с толстыми гайцами закутанными в тулупы, они мрачно разглядывают нас. В бетонном кармане, отсвечивая запотевшими окнами, дремлет их унылая корейка.

— Не повезло.

— Что?

Делаю музыку тише.