Макс Акиньшин – Сборник рассказов (страница 40)
— Не сейчас, Герман Сергеевич. Я занят.
Но это же клещ в полосатой пижаме, репей, прицепившийся к шнуркам. Пока мы препирались, внуки Веры Павловны уже проникли в дверь. Я отчаянно отбивался от гражданина Горошко бухтевшего разоблачения.
— Парамонов вчера вынес три «пиджака» и продал. Да- да! Я все видел. А Марк Моисеич…
— Что Марк Моисеич? — произнес неожиданный главврач. Все главврачи внезапны, они ходят мягко как фламинго, вытягивая шеи, с загадочным видом прислушиваясь к бурлящим толчкам, шелесту страниц в ординаторской, приглушенному мату санитара Арнольда, волокущего матрас очередного энурезника. Правдорубец Горошко мгновенно оставил нас, впитавшись в окружающую сирень. — Почему посторонние на территории? Чья это машина?
— Да вроде внуки приехали к Вере Павловне, — пояснил я.
— Какие внуки? Откуда внуки? Как к Вере Павловне? Где Прохор? — расподозревался милейший психиатр.
— Да у нее сидят, — крикнул я, целя в спину удалявшегося эскулапа. — Двое их.
Он досадливо отмахнулся, топая к дверям. У Веры Павловны должно было образоваться поистине великое собрание.
Пришельцы уютно расположились на кровати бабки Агаповны, бесцеремонно выставив ту в коридор. Бабка, уязвленная обращением, замерла у двери в позе индейца сиу, выслеживающего очередного француза отошедшего отлить. Серые старческие глаза тлели обидой. А за поколупанной многочисленными постояльцами дверью велись великосветские беседы.
— Мы вам со Славиком купим уютный домик, Вера Павловна, — вился внук. — Знаете такой, с абрикосовым садиком…
— Ну не знаю, не знаю, Женечка. Я уже запуталась. Домик, наверное, дорого стоит? — в ее серых глаза было разлито сострадание.
— Ничего, — заявил тот с интонацией Портоса. — Вера Павловна, голубушка, мы не постоим за затратами. Небольшая проблемка — это дарственная на квартиру. Мы бы, конечно, не возились с документами. Но уж очень хочется помочь. В этом мире так мало стоящих людей. Вам, наверное, самой трудно уже. Все эти разъезды. Рынки. А там у вас будут грядочки. Помидорчики, огурчики.
— Бха, — с этим звуком Женечкин брательник, мостящийся на девической постельке бабки Агаповны, провалился в вылежаное той за три года углубление.
— Капусточка, — протянула сирота, с кряхтением выбираясь из цепких сеточных объятий.
— Право, может быть, не стоит? — Вера Павловна была огорошена. — Меня внучка обещала забрать. Она замужем за иностранцем.
— Тогда берите деньги, Вера Павловна, берите их, — страстно заключил посетитель. — Много у нас нет, но можем дать тысяч тридцать пять — сорок. Будете жить у внучки, и покупать себе огурчики, помидорчики.
— Капусточку, — подтвердил второй родственник, опасливо косясь на коварное ложе.
— Деньги у нас при себе, вот только подпишите здесь и вот здесь, — услужливо продолжил Женечка. На этом моменте овощные переговоры были внезапно прерваны.
— Что здесь происходит? — неожиданно осведомился любезный голос Марка Моисеевича. Тот маячил в дверном проеме с найденным в кладовке не выспавшимся Прохором. Вера Павловна, сосредоточено пересчитывающая деньги замерла.
— Это по квартире, Марк Моисеевич. Ребята помогают мне ее продать.
— А как же наши договоренности, Вера Павловна? Мы же почти договорились?
— А ты кто, колобок? — вежливо поинтересовался внук Женечка. — Дверь прикрой. Посетители мерзнут.
— Прохор, — спокойно произнес эскулап, — вызывайте милицию и кликните Арнольда.
— Так, — грустно заключил один из кожаных сирот, принявшись собирать автографы Баронессы, — Нас здесь не ждут. Нам здесь не рады.
— Факт, Жека, — подтвердила жертва кровати, рассматривая насупленного Прохора с видом, каким мясник на рынке рассматривает карту разделки туши. — Негостеприимное место.
— Может хлорпромазину? — предложил широким жестом главврач, щурясь на листки, бережно вкладываемые в папочку. — Для поднятия настроения?
На этой фразе все хорошее закончилось и началось. Оно само по себе (хорошее) имеет циклический характер. Вроде припадков у эпилептика. Брык! — закончилось, бам! — началось. У него два положения на выключателе, без полутонов. Если уж включилось, то открой рот и хлебай во всю пропускную способность. Запасай запасец. Завтра или в следующую секунду такого уже не случится.
Как там перли немцы у Арденн? С «Лили Марлен» и губными гармошками. Рукава засучены, каски нахлобучены. Воняя выхлопом Майбахов и БМВ. Тигры, пантеры, элефанты — зоопарк, емана! Зрители разбегались по всем направлением, не разбирая дороги. Дранг нах. Азохен вэй и кегли в стороны. Марку Моисеичу прилетело под дых. Прохор с грохотом катился по линолеумному полу, сохраняя на лице серьезное выражение. Фиеста! Танцы! Только сегодня! Сергей Лемох и группа «Кармен». Обедню сиротам, прорывающимся на волю, чуть не испортила мстительная бабка Агаповна.
— Пушистик, — она приобняла Славика за трескающиеся ребра — Пряник хочешь?
Мысль о том, что он «Пушистик» видимо заткнула тот тонкий трубопровод, по которому у второго внука гражданки Лучниковой В.П. текли мысли, и он лишь беспомощно пискнул в ответ на заманчивое предложение.
— Говори, блядь! — неожиданно обиделась бабка. Заглянув в ее глаза тот, увидел в них себя с пряником во рту возлежащего в черном костюме и свежих тапках на деревенских дровнях, и это была ни в коем разе не свадьба. Оставив на память в цепких девичьих руках правый рукав, сироты резко эвакуировались из здания.
Интересны все — таки судьбы у людей, бывало, обижаешься на сущую ерунду. Пуговицу на ширинке, отскочившую на встрече с директором банка. Гнутый болтик, никак не влезающий в машинку ревущего сына. Голубя, пометившего белую рубашку. Да нет у этих вещей и явлений никакого желания навредить. Они просто случаются и даже не знают, что ты весь такой, при белой рубашке, ширинке и гнутом болте. Некоторые, правда, выше условностей. Им абсолютно наплевать. Как и вырвавшимся внукам. Ну что с того, что на капоте баклажанной семерки два углубления, а на лобовое нагажено? Это же жизнь, правда?
— Пойдем, поможешь, — кивнул мне Марк Моисеевич, подсвечивая окрестности гематомой под глазом, — машину разгрузишь, коробки в кладовую Прохору.
«Цветные сны» — прочитал я на сияющих боках, поддернутых арабской вязью — «Колор дримс». В воздухе чувствовался плотный аромат устрашающих Саниных кедов. Куда он пропал? — подумал я и повернулся к счастливому обладателю пакистанских поделок, намереваясь спросить об этом. Но тот прервал меня, совершенно поразительной новостью.
— А Вера Павловна сегодня выписалась, — с грустью сообщил он, — внучка за ней приехала.
— Да ну? — удивился я. — У нее же никого вроде?
— Так…Вот… Уехала, — бессвязно протянул доктор — Вы с ней дружили?
— Ну да, в принципе.
— Внучка у нее в горисполкоме работала. В жилищном отделе, — почему-то пояснил врач. — Ладно, неси последние…
Конечно, я уже рисовал себе пятьдесят рублей в благодарность за труды, но Марк Моисеевич, постно вздохнув, пошебаршил в нагрудном кармане, комично скосив один глаз, и ничего не вынул. Мера его благодарности никак не соотнеслась с номиналами хранимых там купюр. Гениально решив налившееся нарывом молчание простым кивком, он побрел к крыльцу. По дороге щедрый больничный фюрер подобрал огрызок проволоки и сосредоточено вертел его, изобретая применение.
— Фельдман! Эй! Стой, сука! — вот тебе бабушка и Юрьев день, сироты! — Фирман…как тебя там? Фридман!
Марк Моисеевич заинтересовано оглянулся. Бабушкины внуки припрыгивали по разбитому асфальту дорожки, они неслись галопом, спеша поделится эмоциями.
— Я сейчас кликну Прохора, — твердо предупредил любезный эскулап. — Он вам ноги выдернет, а я пришью…на спину.
— Ты мне тут не вякай, я тебя сейчас совсем больным сделаю, — пообещал старший Женечка и потряс какой — то бумагой — Где эта марамойка? Лучникова, сука, где?
— Выписалась сегодня, — сообщил доктор. — С внучкой уехала.
— Куда уехала? — взвился тот.
— По месту регистрации, — пояснил Марк Моисеевич- ул. Ленина дом три квартира двадцать семь…
— Как уехала? — утомительно продолжила неприкаянная сирота, протягивая ему бумажку — Вот это видел?
— Дарственная — заключил наш главврач — И что?
— Хуярственая, — транспонировал потерпевший, — Седьмая по порядку. Сорокет, сука! Твои проделки, эскулап? Огурчики, помидорчики!
— Капусточка, — продолжила до этого молчавшая вторая жертва.
Склеив в уме все части модели, и получив, наконец, самолет, обходительный доктор расплылся в улыбке и пожал плечами. На его круглом лице бродило счастье, и он рассматривал грустящих внуков с профессиональным интересом. Вот она — тишайшая, рафинированная Баронесса — Лучникова Вера Павловна! Семь дарственных на одну квартиру, этому можно было только позавидовать.
Видя радость на челе недруга, Женечка схватил его за лацканы халата — «Покалечу» — читалось в его глазах.
— Прохор! — кликнул главврач.
Дальше я смотреть не стал, мне стало скучно. Все драки похожи одна на другую, видел одну, считай, видел все. А уж если не намереваешься участвовать, то лучше удалится, что я и сделал.
Сирень пахла, подслащивая воздух. Шелестела листьями, забивая крики и треск. У баклажанной семерки бродил Петя «Чемодан». Сын космонавта долго осматривал понурую машину, а потом, кряхтя, взобрался на капот и скинул штаны. Я шел мимо него, глядящего поверх деревьев, и думал о Пакистане.