Макс Акиньшин – Сборник рассказов (страница 36)
— Микеша! — воскликнула она, — Душа моя! Ну, что же вы к нам не захаживаете?
То, что он никогда не был Микешей, да и с поэтессой знаком не был, вселяло самые черные опасения. Ему казалось, что завтра он может встретить еще кого-нибудь, а потом порождения неосторожного изобретения заполонят всю больницу, и каждое будет звать его этим подозрительным Микешей.
При этой мысли гражданин Горошко хлебнул из стакана и поморщился, компот был разбавлен щедрой Анной Ивановной.
— Что значит на общих, гражданин доктор? — подозрительно переспросил Иван Алексеевич. Дело тяготило его, ему хотелось полета, феерии, выстрелов, напряженной работы ума, хоть какой-нибудь тайны. А загадочное исчезновение тридцати тонн репчатого лука предназначенного для комбината школьного питания выглядело сущей ерундой и бесило гражданина полицейского, как бесят крошки в постели.
— А согласно конституции. Согласно конституции! — засвидетельствовал психиатр. — Каждому гражданину гарантированно койко-место в психиатрической больнице.
И действительно все двенадцать апостолов удобно расположились на временно пустующих койках. Лия Тимофеевна поселилась в палате бабки Агаповны, где тихо плакала, сидя на постели, а Вардан Хугедович учился стирать носки в раковине под присмотром санитара Прохора.
— Ты вот так на руки надень и мыль, мыль посильней. — сострадательно советовал ему Прохор. Тот сопел и намыливал носки хозяйственным мылом. Судьба сливового праведника была темна, а будущее непонятно. Завтра его ожидал праздник горздравотдела, что являлось твердым условием милейшего Марка Моисеевича. Доктор представлял Вардана Хугедовича именно тем гусляром, что входит и произносит «Гой еси, добры молодцы» несмотря на то, что произнести эти слова правильно, тот так и не смог. Лия Тимофеевна была назначена на роль царевны, а Сашка — крупа конька Горбунка. Передней частью которого, служил обдумывающий конструкцию шапочки из фольги гражданин Горошко.
— А чем они болеют? — глупо уточнил оперуполномоченный Жуков.
— Это допрос что ли, Иван Алексеевич? — возмутился доктор Фридман. — В медицине есть понятие врачебная тайна. И вы сами подумайте, чем мы тут занимаемся.
— Чем вы тут занимаетесь, как раз и непонятно, — огрызнулся тот, разглядывая сквозь открытые двери Вардана Хугедовича, выжимавшего в раковину постиранное. — Приняли двенадцать человек, неизвестно на каких основаниях. А они, между прочим, фигурируют в уголовном деле.
В ответ, доктор Фридман пожал плечами, уголовные дела его мало интересовали, его интересовали восемьдесят тысяч.
— Могу я их опросить? — спросил оперуполномоченный, — В первую очередь Дзоева.
— Не можете, голубчик, — мягко ответил собеседник, — Пациентов нельзя беспокоить, у них острая стадия. Стресс, так сказать.
— Но почему, доктор?
— Запрещено правилами, — развел руками тот. — Мне лечить, вам расследовать.
Растерянный Жуков огляделся в поисках поддержки. И единственным сочувствующим взглядом среди пустых жующих лиц был взгляд бабки Агаповны, которую два часа назад бесстыдно сместили с роли Ивана Царевича. Место ее тут же занял один из прытких пришлых — Антоша, бывший то ли начальником сектора, то ли еще кем-то в управлении образования. Эти неожиданные изменения принесли ей глубокие раны и добрая бабушка, появившись из палаты, строила планы мести, прихлебывая водянистый компот.
— Обижают тебя, пушистик? — каркнула она через всю столовую. — Оне могут, оне еще не такое могут!
— Дарья Агаповна! — возмутился Марк Моисеевич. — Не отвлекайтесь.
Показав ему язык, старушка уткнулась в свой стакан.
«Завтра!»-сладко подумала она, — «Завтра!»
— Мне необходимо их опросить, — тридцать тонн лука упрямо давили на разум Иван Алексеевича. Он разглядывал снующих пациентов, среди которых прятались его фигуранты, и тосковал. Девятое марта вообще сложно пережить, особенно если у тебя дома теща и жена. Эти два атома, из которых и состояло все мировое зло- называемое вегетарианством. Дурацкая Жуковская теща ударилась в него после визита одного проходимца, убедившего ее во вреде всего мясного.
«Дура-то, дура. Котлеты из капусты готовит. Разве из капусты можно?», — тосковал оперуполномоченный.
А еще был кредит на холодильник. И вечно занятая утром уборная. И однокомнатная, в которой стояли продавленный диван и раскладушка. Скука и беспросветность две сестры уныния седлали бедного оперуполномоченного. Он судорожно перебрал листки в папочке, будто там могло найтись средство от вселенской хандры и овощных котлет. Пара накладных и глупых бумажек с печатями мерзко хихикали над этой глупой затеей.
— Так вы отказываете мне, Марк Моисеевич? — неуверенно протянул он.
— Ну, вы сами посудите, Иван Алексеевич, поставьте себя на мое место, — психиатр подцепил котлетку вилкой.
— Не поставлю. — твердо ответила жертва капусты, проводив глазами мясо. Служебный долг и квартальная премия все еще бились о его сердце. Но бились слабо, неуверенно, будто силы уже покинули их и эти два обстоятельства пытались хоть как-то напомнить о себе. — Мне все это непонятно и подозрительно. Я на вас напишу жалобу. А завтра еще привезу повестку. Для ваших псевдобольных.
Доктор Фридман немного размыслил, как мыслят канатоходцы над серединой Ниагары. По большому счету Иван Сергеевич мог доставить массу неприятностей, которые осторожному эскулапу были совершенно не нужны. Глаза его собеседника светились непривычной тоской, он ерзал на столовском стульчике, словно спешил куда-то.
— Ну, что ж вы так резко-то сразу, голубчик? А давайте, завтра их и опросите? Только аккуратно, исподволь как-нибудь. — предложил психиатр. — Опросите и ладушки, писать отчеты свои, дела уголовные, а? Как вам? А мы их тут полечим хорошо.
— В девять завтра? — уточнил Иван Алексеевич, черкая в папочке.
— Ну, зачем же так рано, — произнес милейший доктор, в голову которого ударила блестящая мысль потянуть время, — давайте попозже как-нибудь. А то утром процедуры, гигиена, завтрак, давайте в полдвенадцатого, а?
Гость согласился, и психиатр любезно предложил ему котлетку с макаронами. Та парила на серой тарелке, бесстыдно соседствуя с горкой желтоватых макарон. Вызывая единственным видом своим водопады слюны и вкусовые галлюцинации. Поддернутая местами рыжей зажаристой корочкой, в неровностях которой поблескивали микроскопические озерки сытного мясного сока — этой таинственной амброзии, квинтэссенции чистого гастрономического восторга, котлета Анны Ивановны была кокетливо украшена петрушкой. Оперуполномоченный сглотнул слюну и проткнул ее вилкой.
— А сколько раз у вас кормят, доктор? — произнес он.
— Четыре, — рассеяно ответил Марк Моисеевич, наблюдая меня с санитаром Арнольдом несущих декорации для завтрашнего празднества, а потом пояснил, — на полдник обычно кефир с булочкой.
— Арнольд! — крикнул он нам. — Освещение привезли уже? Прохор должен был привезти.
— И что, все-все прямо тут у вас готовят? — спросил Иван Алексеевич.
«Вот ты пристал!»- подосадовал психиатр, но вслух произнес, — Частично. Первые, вторые блюда, компоты, узвары, кисели — здесь. Вот для выпечки цеха нет у нас. Поэтому — покупаем.
Жуков кивнул и углубился в сосредоточенное поглощение ужина. Все ему казалось волшебным: и котлета, и макароны, и даже компот. Смущенно попросив добавки, он подумал о теще и жене.
— И поставили над ним начальников работ, чтобы изнуряли его тяжкими работами. И он построил фараону Пифом и Раамсес, города для запасов, — Санин голос приглушенно раздавался из брюха. Я засмеялся: они стояли в коридоре и ждали своего выхода. Чтобы не заскучать, мой товарищ взял с собой книгу и фонарик и сейчас развлекал меня.
— Другие книги надо читать! — раздраженно сказал Герман Сергеевич. На голове его красовалась изготовленная за ночь блестящая шапочка. Гордый изобретением он пытался рассмотреть свое отражение в пыльном окне, за которым сонно потягивалась весна.
— Какие? — гнусаво спросил из брюха Саня.
— Другие! — торжественно заявила передняя часть Конька- Горбунка. — Хотя бы Суходольского. Читали?
Вопрос его так и остался без ответа, потому что именно в этот момент в дверь больницы попытался проникнуть оперуполномоченный Жуков. Он возник на пороге неожиданно, точно призрак. Путь полицейскому преграждал Петя-чемодан. Сын космонавта стоял в проходе, как Ролан в Ронсевале и внимательно всматривался во внешний мир.
— Позвольте, — тоскливо сказал Иван Алексеевич и махнул папочкой. Он вился вокруг тщедушной фигурки в пижаме, но всюду наталкивался на твердое костистое тело.
— Не позволю. — весело ответил Петя.
— Дайте пройти! Вы что тут делаете?
— Отца жду.
— Да какого отца? Где тут ваш отец? — раздраженно произнес собеседник и протиснулся мимо него. — Посторонитесь.
— Гагарин мой отец. — просто сообщил тот, неопределенно махнув рукой. В ответ оперуполномоченный засопел и растеряно спросил.
— А где гражданин Дзоев не подскажете?
— Дайте денег, — потребовал сын космонавта, по-прежнему вглядываясь в таинственную даль. Серое небо было туманно, и он очень боялся пропустить момент появления в воздухе оранжевых куполов.
— Ну что за бред, — возмутился Иван Алексеевич и подошел к нам. Где-то там глубоко под пальто он даже завидовал уверенности Пети- чемодана. И пусть даже ожидания того были бесплодны. Пусть. Ведь любая надежда по большей части бесплодна и грустна. В душе оперуполномоченного Жукова ворочалась тоска, питательным источником которой были тушеные, жареные и вареные овощи всех видов.