Макс Акиньшин – Сборник рассказов (страница 33)

— Смотрите. Тут рыбу ловят. Почти как ты, Веня! — женщина артикулирует с водочной неуверенной ноткой. Ну, откуда вы всегда беретесь? Вот вопрос без ответа.

А Веня, уже вполне сформировавшийся дурачок лет пятидесяти, с умным видом рассматривает рыбу.

— Это ты поймал?

Нет, блять, все тут так и было, но отвечаю я по-другому.

— На креветку рыба, не ловится. На червя ловить надо! — как же они нелепы, в своих вечерних костюмах. Что-то бурчу ему в ответ и собираю пожитки, спихивая красноватых креветок в море. Веня продолжает давать дельные советы. Вежливо обхожу его и бреду на берег в одной руке у меня ящик, в другой — фидер, Юлька семенит рядом. С буны вещают о технологиях промысла. Юлька ржет и толкает меня в бок. Я ухмыляюсь. Ульхен, Уля — девочка с фарфоровым личиком останавливается и нежно гладит меня по лицу. Я прижимаю ее ладонь щекой, в ответ она меня целует.

— Все прошло? — спрашивает она. — Тебе страшно?

— Нет, Уль, уже нет. Ты же со мной?

— С тобой, — отвечает она. В ее глазах искрят огоньки.

Этой ночью мы долго любим друг друга. Сползаю с кровати, прихватив пачку сигарет. Юлька осталась что-то сумеречно всхлипывать на белой пене. В кустах, как голодные ежи, хрустят отдыхающие. Им неймется, либидо сталкивает их, разводит, крутит. С набережной по-прежнему слышна музыка. Я выхожу на балкон. Мигают звезды, им сонно отвечают разноцветные огни берега.

Вокруг все спит. Спит рыба с обрывком лески и вкусной креветкой во рту. Засыпает Юлька с моей будущей дочкой. Спать хочется, но я держусь. Звезды перемигиваются в небе. У каждой из них есть разумная жизнь. Какие-нибудь зеленые инопланетяне. Или фиолетовые. Курю и смотрю на море. Море смотрит на меня.

Станцуй мне фарандолу (2020)

Когда Саня творил — это было нечто, на мой взгляд. Одухотворенное, возвышенное и гениальное. Вагнеровское. Во всем! В прикусе губы, в тумане, плавающем в круглых ленноновских очках. Дай ему вселенную, он бы ее разобрал и собрал новую. Или не собрал бы. Но уж разобрал — без всякого сомнения. На много невразумительных бесполезностей. У Сашки всегда несколько вариантов развития событий. Мой друг сама предусмотрительность в бесконечной степени. Чепуха и танцы- то, что у него получается лучше всего.

— Продам шифер б/у, — так уже не пишут, твердо заявил он, разбив мои коммерческие теории. — Ты его, где взял?

— У нас ремонт, Сань, — разъяснил я, затягиваясь сигаретой. Дым плыл, сворачиваясь кольцами, повисал в углах его захламленного луковой шелухой кабинета. — Крышу меняют. Мне Марк сказал, если продам — мои двадцать процентов. Сам он чего-то стесняется. Там со здравоохранения приехали, проверяют его вроде.

— Ну, то не важно. Мы ему сами двадцать процентов оторвем. А продадим — дороже. Разницу поделим, — он подмигнул и продолжил. — Главное, подход к маркетингу.

Загадочны все эти Санины подходы. Они порождают невероятное. Хаос и вихри. Я подозревал, что за тонкими слоями кожи и кое — как слепленных костей в его голове, жила микроскопическая черная дыра. Она всасывала окружающий эфир и выдавала его, исковерканным, с наспех приделанными на плечи ногами. Самое странное, что порожденный ей ментальный гомункул был в состоянии передвигаться. Причем тварь эта бегала довольно быстро, порой заводя нас в ситуации по- настоящему трагичные. Впрочем, я уже давно привык и к гомункулам, и к трагедиям. Ко всем этим пляскам.

— Станцуй мне фарандолу! — капризно требовала идея. И мы танцевали, забавно подпрыгивая на звенящих синкопах.

Кто видит этот мир? И на кого смотрит он? Может на нас? Я этого никогда по- настоящему не знал. И не хотел этого знания. Санины монстры вились вокруг, они сводили с ума.

— Мы его можем поменять на что-нибудь, — предложил он, и почесал нос. — Давай напишем, продам или поменяю? Поменяем на что-нибудь. А потом продадим. Двойной навар. Это во всех книгах пишут. И Кьелл Нордстрем и Филлип Марлоу. Сейчас покажу…

— Вот, смотри, — Сашка чихнул, сдувая пыль и сигаретный прах с толстого папируса, несущего печаль абсурдных знаний.

— Да, пофигу, Сань. Марку пятьдесят тысяч нужны. Хоть тройной навар, — я кинул окурок в банку от кофе. — Он же выжига, еха. Цены, небось, узнал уже.

Тот прищурился в отечное окно. Реальность за ним казалась желто — коричневой и постылой. Так, вероятно, сидел Маккиавели, а за стеклом, в скорбном ожидании, темнели коленопреклоненные монархи.

— Станцуй мне фарандолу! — и король Франции кружился с взятым в охапку худосочным священоримским императором. Империи гибли от взгляда в засиженную мухами действительность.

— Ерунда это все, — родил Сашка и принялся загибать пальцы, — поменяем… продадим… Марк деньги получит. Все делов-то? С шифера твоего пенки снимем, и с обмена наварец сольем. Песперктивняк!

Выходило неплохо. И логика была. Вроде. Как с «Цветными снами», проданными им нашему главврачу. А произнеси, кто-нибудь это простенькое словосочетание и Марк Моисеевич зло вытягивал шею. И стонал. Как стонут у стены плача. Безысходно. С надрывом и слезами. «Цветные сны» — это проклятие, всего рода докторов Фридманов, начиная с того самого: усталого, траченного пылью человека, бывшего правой рукой Иисуса Навина. Тогда галалеяне получили на орехи и надолго сгинули в пыльных пейзажах пасти коз и размышлять о бренности всего. Нет ничего более способствующего философии, чем меткий удар по кокосам. Но сейчас, Фридманы и короба с женским бельем неимоверных размеров — это планеты в стойком противовращении, между которыми плыл созидатель хаоса, простой безалаберный Леннон — Саня Акимов.

Первый палец был загнут во вторник.

— Они такие. Неплохие такие, знаете? Очень всем нравятся… Есть на батарейках…есть варианты на… — шепот потного человечка с горящими глазкамилично мне внушал омерзение. Санька же слушал с интересом. Обмен тысячи двухсот листов шифера б\у на двести с лишним пластиковых еще не пользованных дилдо, вполне укладывался в его невообразимый мир со спокойно разгуливающими монархами и горестным Маккиавели.

— Сорок пять и по рукам, — торговался он. Я молчал. А человечек блестел глазками и потным лбом.

— Сорок семь, меньше не могу, Александр. У меня себестоимость.

Сошлись на сорока шести с половиной. Я качал головой и чесал затылок. Себестоимость, тут еще есть себестоимость! Это открытие будоражило. Оно сбивало с ног. Мысли порхали в голове как стрекозы. Ни одну поймать не удавалось. А Сашка — действовал. Его маленькая нейтронная звезда источала идеи и странных существ, ноги в кедах благоухали. В общем, все было, как всегда. Танцы. Медленные… быстрые.

— Сейчас задвинем, емана. По пятьсот. Я тут человечков знаю. Моисеечу твоему, сорокет отдадим, себе остатки. Ты что купишь?

— Билет, Сань, — честно признался я, — билет. И уеду. Заскучал я что-то.

Он хмыкнул и промолчал. Что человеку нужно? Покой, ветер? Дом, женщина? Я еще не разобрался. Да и не собираюсь. Я видел многое и не видел ничего. Осколки и несобираемое. Это мои душа и разум. Словно в любви, когда тебя любит женщина. И что она любит? Тебя, всего такого целостного. До последней твоей клетки, до последней лямблии, возможно обитающей где-то в складках твоего кишечника. И не любит лобковые волосы, выпавшие в ванной. И волосы в решетке душа. Они отвратны и никак не соотносятся с тобой. Но они же — это ты? Они только что были тобой, всем таким любимым?

— Убирай за собой, — ворчит твоя нежная, кутаясь в Шанель и огненные волосы. — Вечно разводишь грязь и мусор.

И ты все тщательно моешь. Смываешь то, что было тобой. Бесповоротно в никуда. Смываешь самого себя. И застреваешь, размазываешься по трубам. Там и тут. Ощупываешь себя, а ты везде. Вот где загадка. И я не собираюсь ни в чем разбираться. Станцуй мне фарандолу!

Продажа всех наших меновых приобретений была ядерным безумием. КАК? Санины человечки громко смеялись, услышав про количество.

— Санек, да ты ах(запикано)л. Агага, — говоривший прикрыл глаза, — двести девяносто пять палок — полгода торговли. Мужикам то чо делать предлагаешь? У нас болящих тут не особо. Это так товарец, на любителя. Вот, если бы порнушка…

— А сколько возьмешь? — погрустнел Сашка и насупился на свежие царапины на руке. Молочная кислота омывала наши тела изнутри, а воспоминания о листе шифера уроненного на ногу санитара Прохора в ходе ночной погрузки, ныли как больные зубы.

— Тридцать штук, может быть. Но деньги, через неделю.

— А остальные куда?

Предложения были высказаны разнообразные. И я представил тишайшего нашего Марка Моисеевича, похожего на трехлетнее полоскаемое дождями объявление на столбе, сам текст уже испарился, но чистый листик со следами телефонов на отрывных бумажках, стойко цеплялся за реальность. Мне хотелось сорвать эту бумажную полоску набрать номер и сочувственно помолчать в трубку. Как ты там, землянин? Все ли у тебя хорошо? Количество коробок в подсобке Прохора вскорости обещало вырасти. И это многоцветное великолепие одалисок в нижнем белье, разбавленное радужными вибраторами, вызывало бы многочисленные обмороки у дальтоников. И массу вопросов. Откуда же ты явилась, пестрая непостижимая вселенная, ограненная серым?

— Сань, меня Марк съест. Что я ему скажу?

— А ты скажи так и так, шифер продать не удалось. Рынок падает, скажи ему. Маркет флексибл, скажи ему. Пришлось бартернуть. Вот вам, Марк Моисеевич. кхм…